Неизвестный

Неизвестный

На исходе ночи

ИСХОДЕ НОЧИ

Неизвестный

Глава 1 Мрак впереди.

Фонарь возле подъезда, конечно же, не горит. Ше-Кентаро только усмехнулся невесело – как будто могло быть иначе. Он давно уже привык к тому, что если какая-то неприятность может случиться, то долго ждать ее не приходится. Шесть подъездов в доме, и только тот, что ему нужен, тонет во мраке, – в том, что кто-то мог назвать случайностью, Ше-Кентаро видел закономерность, которой подчинялась вся его жизнь. Но если другой на его месте повернул бы назад, то Ше-Кентаро направился прямиком к черному пятну, расплывшемуся перед короткой лесенкой в пять ступенек, ведущей к обшарпанной – серая краска сползла широкими полосами – металлической двери.

Ону Ше-Кентаро не любил темноту. Точно так же, как не любил он и черный цвет. Ону вообще не любил Ночь и все, что с ней связано: тусклый свет фонарей, темные закоулки, неясные тени, скользящие по стенам. Ше-Кентаро говорил «не люблю», хотя на самом деле боялся. Панический безотчетный страх, не поддающийся контролю, страх перед темнотой, который психологи называют никтофобией, знаком каждому родившемуся на пороге Ночи. Когда наступила Ночь, им было от трех до десяти больших циклов. Старшие понимали, что происходит, а потому не испытывали ужаса от одной только мысли о том, что солнце снова взойдет только через тридцать семь больших циклов. Они были готовы жить во тьме. Как должное, как неотъемлемую часть жизни воспринимали тьму дети, уже не видевшие Дня или не успевшие его запомнить. Они начнут потихоньку сходить с ума, когда снова наступит День. А сейчас было время сверстников Ше-Кентаро.

Темное пятно, залегшее возле подъезда, к которому направлялся Ше-Кентаро, не было непроглядно черным, оно имело сероватый оттенок, будто пылью слегка припорошено, и формой напоминало расплывшуюся на песке медузу. Казалось, что в центре его что-то медленно перемещается, какая-то огромная бесформенная масса, то поднимающаяся к поверхности, то вновь уходящая в глубину. Присмотревшись, можно было заметить толстые, упругие, как будто резиновые щупальца, извивающиеся и завязывающиеся узлами в нетерпеливом ожидании жертвы.

Нужно было сделать всего три шага, чтобы миновать зону тьмы и дотянуться рукой до двери, за которой ярко освещенная лестница – не мог в парадном не гореть свет! – но Ше-Кентаро понял, что не в состоянии заставить себя погрузиться в озеро мрака, кишащее чудовищными монстрами, порожденными его же собственным подсознанием.

Мимо проходили люди. Должно быть, каждый второй испытывал тот же панический страх перед темнотой, что и Ше-Кентаро. Но никого из них не интересовал подъезд, зайти в который не мог заставить себя Ону. Люди пробегали мимо по дорожке, освещенной яркими бестеневыми фонарями. Изредка кто-то из прохожих бросал быстрый взгляд на человека, замершего в нерешительности у края растекшегося перед подъездом темного пятна. Лица прохожих похожи на окна, задернутые серыми шторками, сквозь которые едва пробиваются тусклые отсветы горящих в глубине огней. Можно подумать, ни один из них даже не догадывается, что происходит с Ше-Кентаро, и ни разу в жизни не испытывал то же, что и он сейчас.

Боязнь темноты была расхожей темой для шуток, порой довольно язвительных и даже злых. Но никто из прохожих не улыбнулся при взгляде на взрослого человека, нерешительно переступавшего с ноги на ногу на границе света и тьмы, точно мальчишка, решающий очень непростой вопрос, пробежаться ли по луже так, чтобы брызги полетели во все стороны, или все же проявить благоразумие, главной составляющей которого являлась мысль о выволочке, что непременно устроит дома мать за промокшие ботинки, и обойти лужу стороной. Одежда Ше-Кентаро соответствовала тому, как одеваются в пригородах, но по каким-то совершенно незначительным, не до конца понятным даже им самим признакам люди, проходившие мимо, опознавали в Ону чужака, которого лучше не задевать, пусть даже в шутку. Ше-Кентаро внушал им страх. Почти столь же сильный и такой же иррациональный, что вселяла в душу Ону темнота, поглотившая столь необходимый ему фрагмент пространства.

Чтобы прийти в себя, Ону запрокинул голову и посмотрел на фонарь. Две светящиеся трубки, длиной около полуметра каждая, забранные выпуклым колпаком из толстого рифленого стекла, – маленькое рукотворное солнце, не позволяющее тьме окончательно завладеть миром. Ше-Кентаро не раз задавал себе вопрос: что будет, если вдруг во всем городе погаснет свет? Когда он пытался представить себе улицы, погруженные во тьму, он видел только людей, слепо и бессмысленно бродящих во мраке, выставив перед собой руки. Они натыкались на столбы, разбивали лбы о стены, хватали друг друга за рукав и в ужасе шарахались в разные стороны, спотыкались и падали. Упавшие уже не пытались подняться, они лежали во тьме, обхватив голову руками, и с ужасом ждали, когда призраки Ночи разорвут их плоть и разгрызут их кости.

Ше-Кентаро медленно провел ладонью по влажному от выступившей испарины лицу. Во внутреннем кармане ветровки лежал небольшой фонарик, с помощью которого можно было разогнать тьму. Но включить фонарь было все равно что расписаться в собственном бессилии. Все равно что вместо «не люблю» крикнуть так, чтобы все услышали: «Я боюсь!«Ше-Кентаро сунул руку в карман, выдавил из упаковки капсулу стимулятора и быстро кинул ее в рот. Прижатая языком к нёбу, капсула превратилась в лепешку, чуть сладковатую на вкус. Дернув подбородком, Ше-Кентаро сглотнул набежавшую под язык слюну.

Сердце забилось спокойнее и ровнее. Лица проходящих мимо людей стали казаться плоскими, а контуры предметов – размытыми. Облако тьмы, что заслоняло подъезд, сделалось как будто светлее, копошащиеся в нем чудища исчезли, притаились до времени. Ше-Кентаро невольно улыбнулся. Ун-акс не оказывал наркотического воздействия, но победа над собственным страхом также может спровоцировать приступ эйфории.

Глубокий вдох – и Ше-Кентаро головой вперед нырнул в туманное облако. Стараясь не смотреть вокруг, Ону сделал два торопливых шага, едва не споткнулся о ступеньку, вытянул руку и ухватился за длинную дверную ручку. Изо всех сил рванув дверь подъезда на себя, Ше-Кентаро не вбежал, а, развернувшись вокруг собственной оси, ввалился в подъезд.

Засиженный живицами, давно не мытый плафон, круглый, будто мячик, прилепившийся к потолку. Ше-Кентаро привалился спиной к стене и блаженно зажмурился – после мрака, вымаравшего уличную лесенку, тусклый свет в подъезде казался неземным сиянием, подобным тому, что исходит от крыл святых, когда они парят меж облаков, или отблеску первого луча нового Дня.

Ше-Кентаро сунул два пальца за воротник майки, потянул стягивающую его резинку и краем глаза глянул за дверь. Из глубины освещенного подъезда тьма на улице казалась еще более мрачной – плотная, почти осязаемая, она как будто плыла по узким ступенькам лесенки, надеясь следом за Ше-Кентаро вползти в подъезд. Но уже на пороге ночная мгла таяла, истончалась, превращаясь лишь в воспоминание о пережитом страхе. Едва заметная усмешка мелькнула на губах Ше-Кентаро – он боялся темноты, но знал, как с ней бороться: из схваток с ним Ночь еще ни разу не выходила победительницей. Хотя, может быть, ему просто везло? В таком случае как долго будет продолжаться это везение? Думать об этом сейчас не хотелось. Ше-Кентаро сунул руку в карман ветровки, обхватил покрытую плотной резиной рукоятку парализатора и большим пальцем передвинул планку предохранителя. Он надеялся, что сегодня сможет обойтись без оружия, но, кто знает, работа ловца полна неожиданностей и сюрпризов, чаще всего неприятных. Свободной рукой застегнув «молнию» ветровки до самого верха, Ону начал подниматься по лестнице.

Дом был из тех, что возводились на окраине Ду-Морка за счет государственного бюджета, специально для малоимущих граждан. После заселения о них, как водится, забывали все городские службы, поэтому Ше-Кентаро даже не стал проверять, работает ли лифт, – надежды никакой. Зловоние гниющих отходов, изливающееся из лопнувшей трубы мусоропровода, с каждым этажом становилось все более густым и едким. На лестничной площадке между третьим и четвертым этажами Ше-Кентаро пришлось перепрыгнуть через груду мусора, вываливающегося из приемного отверстия мусоропровода. Поскользнувшись на гнилой корке, Ше-Кентаро был вынужден схватиться рукой за перила, оказавшиеся омерзительно липкими. Поднявшись на еще один лестничный пролет, Ону достал носовой платок и старательно вытер перепачканные пальцы. Платок после этого полетел в угол лестничной клетки, а ощущение гадливости, прилипшее к ладони, все равно осталось.

Квартира, которую искал Ше-Кентаро, располагалась на девятом, предпоследнем этаже. Путь по крыше был бы куда короче, но у Ше-Кентаро имелись свои резоны – он предпочитал, забрав варка, уходить через крышу. Ежели пойманный варк начнет орать благим матом, когда его выведешь на улицу, – напали, мол, ограбили и теперь убить хотят или еще какую дурь в том же духе, – то проще отпустить его, чем начинать объясняться с прохожими. Особенно в пригородном районе вроде того, в котором работал сегодня Ше-Кентаро. Пригороды с муниципальными застройками да трущобы самопальных домишек, теснящихся еще на северо-восточной окраине Ду-Морка, – все равно что заказники для варков. Поэтому и не любили такие места ловцы. Далеко не всякий варк понимает, что если уж выследил его ловец, то прятаться дальше смысла нет: дня не пройдет, как под завывание сирен на крышу дома опустятся разукрашенные зелеными мигалками вертолеты, а снизу подъезд будет блокирован са-туратами, обряженными по такому случаю в блестящие пластиковые костюмы бактериологической защиты. И останется тогда варку один путь – в окно, головой вниз. Чем не выход? Хотя проще все же за ловцом последовать: и самому спокойнее, и домашним почти никакого беспокойства – стандартной процедурой проверки отделаются.

Проход в длинный тамбур с десятком малогабаритных квартир прикрывала дверь с широкой прямоугольной прорезью, забранной половинкой расколотого рифленого стекла, толстого и мутного. Судя по засохшим пятнам крови на стекле, кто-то уже успел порезаться о скол, открывая дверь изнутри. Дабы не повторять чужих ошибок, Ше-Кентаро очень осторожно просунул руку в отверстие над сколом, нащупал металлическую щеколду на внутренней стороне двери и плавно оттянул ее. Замок даже не щелкнул. Ше-Кентаро улыбнулся – добрый знак! Раз все так хорошо началось, то дальше пойдет как по маслу, – и он тихонько приоткрыл дверь. Дверные петли заскрипели, будто несмазанные колеса повозки, простоявшей без дела полтора больших цикла. Ше-Кентаро выругался беззвучно, быстро вошел в тамбур и прикрыл за собой дверь. Странно было бы, выгляни на звук простонавшей двери кто-нибудь из обитателей квартир, и все же Ше-Кентаро выждал ровно минуту. Он никуда не торопился и предпочитал действовать аккуратно, чисто, без накладок. Взглядом Ону уже отыскал нужную квартиру в глубине тамбура. Не лучшее расположение, но выбирать не приходилось. Вне зависимости от уровня сложности оплата за работу всегда одинакова, но как истинный профессионал Ше-Кентаро брался за любую.

Ступая неслышно, Ше-Кентаро подошел к двери. Кнопка звонка выдрана из стены, на ее месте зияет пробитая в неровном бетоне дырка, из которой торчат два оголенных провода. Ше-Кентаро двумя пальцами свел концы проводов вместе. Безрезультатно. Видно, отсутствовала не только кнопка, но и сам звонок. Ше-Кентаро осторожно постучал согнутыми пальцами по косяку. Ответа не последовало, и Ону трижды громко стукнул кулаком в дверь. В квартире послышалась приглушенная возня, но открывать дверь хозяева не торопились. Ше-Кентаро еще раз ударил кулаком в дверь. Звук получился короткий, отрывистый и при этом очень убедительный – сразу понятно, что человек за дверью долго ждать не намерен и, если ему не откроют, не уйдет просто так, а непременно что-нибудь сделает. Например, высадит дверь.

– Кто там? – послышался вопрос из-за двери.

Голос сдавленный. Женщина. Немолодая. Явно напугана.

– Да пребудет с тобой вечная благодать Ше-Шеола, сестра, – растягивая слова, нараспев затянул Ше-Кентаро. – Дом, в котором нет священной книги То-Кабра, суть обитель зла. Я пришел для того, чтобы пропеть слова Ше-Шеола, сказанные Блаженным в Великий День Ран, дабы изгнать из дома твоего призраков Ночи.

Для того чтобы проникнуть в нужную ему квартиру, Ше-Кентаро нередко выдавал себя за ка-митара – служителя культа Ше-Шеола, что ходит по домам, предлагая людям свои бессмысленные услуги, – и всякий раз удивлялся, насколько легко обмануть человека. Особенно если он сам желает быть обманутым.

Вот и сейчас:

– Спасибо, ка-митар, но двенадцать малых циклов тому назад мы уже изгоняли призраков из дома. – Голос женщины звучал чуть громче и значительно увереннее, чем вначале. Узнав, что за дверью всего лишь служитель культа, она решила, что никакой опасности нет.

Но женщина ошибалась. Подобно презираемому ка-митарами древнему богу судьбы Ку-Тидоку, сплетавшему причудливый гобелен будущего из нитей человеческих жизней, Ше-Кентаро держал в руках нити того, что с предопределенной неизбежностью должно было произойти в самое ближайшее время.

– Открой, сестра! – грозно пророкотал Ше-Кентаро. – Я должен заглянуть в твои глаза и убедиться, что призраки Ночи не властны над тобой! Открой! – Ше-Кентаро ладонью хлопнул по двери – не сильно, но звучно. – Открой, иначе я намалюю на двери желтый крест!

Абсолютно пустая угроза. Но на удивление действенная. Государство Кен-Ове было провозглашено светским два Дня и две Ночи тому назад. С той поры каждый свободный гражданин Кен-Ове волен был исповедовать любой из существующих культов или же вовсе отринуть религиозные догмы, как, кстати, и поступило подавляющее большинство – все ж не Темные Циклы на дворе. Но время прошло, и на седьмом большом цикле наступившей Ночи всенародно вроде как избранный ва-цитик провозгласил культ Ше-Шеола, не связанный с верой в древних богов, не самый влиятельный и не отличавшийся большим числом последователей, но зато активно поддержавший будущего ва-цитика на выборах – единственно верным вероучением, исповедовать которое подобает всякому лояльному гражданину, после чего патернальный ка-митар поспешил объявить все прочие культы богопротивной ересью. Большинство граждан, как и прежде, считали, что бродящие по домам святоши малость не в себе, но теперь уже не всякому хватало смелости прогнать ка-митара со своего порога. Лучше уж было с задумчивым видом послушать, как бормочет невнятно ка-митар слова из То-Кабры, купить схороник, малый цитатник или лик Ше-Шеола, а в знак благодарности за то, что святоша наконец-то оставит тебя в покое, пожертвовать три-четыре рабуна на сиротский приют при шахане.

Женщина, что говорила с Ше-Кентаро через закрытую дверь, тоже решила не искушать судьбу. Щелкнул замок, и дверь приоткрылась на ширину ладони. В нос Ше-Кентаро ударила едкая смесь запахов дешевого мужского одеколона и бытового дезодоранта, а сквозь нее все же вполне отчетливо проступала приторная вонь, от которой с непривычки спазм перехватывал горло, – запах гниющей плоти. Запах умирающего варка. Странно, что соседи еще не обратили внимания на зловоние.

Хозяйка окинула Ше-Кентаро внимательным, немного подозрительным взглядом. Но Ону успел придать лицу присущее любому истинно верующему дебиловатое выражение.

– Мир тебе, сестра, – не произнес, а пропел Ше-Кентаро.

Женщина была на пару пальцев ниже Ону ростом и примерно одного с ним возраста. Лицо бледное, с сероватым оттенком, с морщинками возле глаз, – как у всех, кто не посещает солярий, – соломенного цвета волосы собраны на затылке в глупый девчачий хвостик. Старый вылинявший домашний халат с большими, некогда ярко-алыми бутонами нуров – в культе Пи-Риеля цветок нура символизирует любовь и мир в доме – хозяйка придерживала на груди рукой. Жалкий, неряшливый вид молодой еще женщины, которая могла бы быть привлекательной, а при желании так даже красивой, вызывал чувство неприязни, и Ше-Кентаро решил не церемониться. Одной рукой он сунул под нос женщине замызганную брошюрку с избранными цитатами из То-Кабры, а другой надавил на дверь. В глазах женщины метнулся испуг. Губы приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать – но как выразить словами растерянность? И все же по-настоящему она испугалась, только когда поняла, что человек, которого она принимала за ка-митара, не пытается всучить ей измятый цитатник, а хочет войти в квартиру. Обычно ка-митары вели себя нахально, но все же не до такой степени.

– Ка-митар… Ка-митар… – растерянно запричитала женщина, пытаясь удержать дверь. – Уважаемый…

Держась за ручку двери левой рукой, правой хозяйка ухватилась за дверной косяк и даже не заметила, что при этом края халата разошлись в стороны, выставив на обозрение некрасиво обвисшую грудь. Закрывая собой дверной проем, она стояла на пути Ше-Кентаро, словно и в самом деле надеялась остановить его.

Ону боялся сейчас одного – как бы сдуру женщина не принялась орать. На крик выбегут из своих квартир всполошенные соседи, а кто-нибудь так непременно догадается позвонить в секторное управление са-турата. И тогда – прощай премиальные. Про са-туратов хоть и рассказывают анекдоты, но все же они не полные остолопы – на то, чтобы сложить два и два, сообразительности хватает. Особенно когда дело касается собственной выгоды. Смекнут ведь, что не зря ловец сюда явился, и не успокоятся, пока варка не вытащат. И ведь после их топорной работы все квартиры в тамбуре – это по меньшей мере, а то и весь этаж! – на карантин посадят. Са-тураты – это тебе не ловец, который всегда работает чисто и аккуратно.

– Покайся, сестра! Покайся! – глухо бубнил Ше-Кентаро, наседая на женщину и понемногу заталкивая ее в квартиру.

Переступив порог, Ону сунул цитатник женщине за отворот халата и, не оборачиваясь, захлопнул дверь. Квартира была пропитана вонью разлагающегося тела варка.

Спохватившись, женщина суетливо запахнула халат на груди. Ше-Кентаро улыбнулся хозяйке с пониманием – не волнуйтесь, мол, дамочка, с кем не бывает, – и быстрым взглядом окинул помещение. Примерно то, что он и ожидал увидеть. Крошечная прихожая – если наклонишься, чтобы шнурки завязать, так упрешься головой в противоположную стенку, налево – комната, направо – кухонька, больше похожая на чулан, почти прямо напротив входной двери – туалет. Стены оклеены серо-зелеными обоями с идиотским геометрическим рисунком – три параллельные линии, пересекающиеся с тремя другими под прямыми углами. Везде, кроме туалета, свет горит. Выходит, в квартире есть еще кто-то, помимо хозяйки и затаившегося варка?

Ше-Кентаро повторно одарил хозяйку улыбкой, на этот раз ободряющей – пугать бедную женщину не входило в его намерения, – и тихо, так, чтобы никто, кроме нее, не услышал, сказал:

– Я пришел за варком.

Кто знает, вдруг у женщины хватит здравомыслия не создавать проблем ни себе, ни ловцу?

Женщина отшатнулась к стене – хотя какое там отшатнулась, полшага всего-то сделала и уперлась спиной в стену, – медленно подняла руку и плотно обхватила пальцами горло. Женщина молчала. На лице ее застыл испуг, а в глазах – потерянность. Ше-Кентаро ее не торопил – для того чтобы принять решение, требовалось время. Ону достал из кармана небольшой металлический баллончик красного цвета, без маркировки, и поставил на тумбочку рядом с телефоном.

– Это антисептический спрей, – сказал он, прижав колпачок баллончика указательным пальцем. – После того как я заберу варка, распылите содержимое баллончика по всей квартире и часа полтора не открывайте окон. Это нужно, чтобы не проводить полную санитарную обработку жилья. Не беспокойтесь, запах у спрея приятный.

Ше-Кентаро ни словом не обмолвился о том, сколько заплатил за баллончик антиспрея уличному барыге. А между тем обошелся он ему ровнехонько в двести двадцать два рабуна. Вообще-то баллончик стоил двести сорок рабунов, но Слизень вот уже три больших цикла делал Ше-Кентаро скидку – ценил постоянного клиента или боялся, что у ловца могут оказаться приятели среди са-туратов. Цены на любой товар у Слизня были кусачие, но зато, покупая у него, можно было не опасаться, что получишь пустышку. Ше-Кентаро уличных барыг не любил, не за то даже, что наживались они на чужих бедах, – если бы не барыги, многие из несчастных, отдававших им последние рабуны, давно бы уже блуждали среди теней забытых предков, – а за их мелочность и показушность: каждый непременно стремится доказать, что он самый резкий. А толку-то что, если все знают, из чего у барыги цепь на шее. Несмотря на свое прозвище, Слизень был приятным исключением, едва ли не чужаком в своре показушников и прохиндеев. Не исключено, что особое отношение Ше-Кентаро к Слизню определялось еще и тем, что до сих пор Ону не смог разузнать, на кого Слизень работает. Если с другими барыгами все было более или менее ясно, то этот будто во мраке родился.

– Так где варк? – решил все же поторопить хозяйку с ответом Ше-Кентаро.

Не отрывая взгляда от ловца, женщина приподняла подбородок. Ше-Кентаро решил, что сейчас она скажет, куда ему следует идти – в комнату или на кухню. Но Ону ошибся.

– Дома только я и дочка, – деревянным голосом проговорила женщина.

Опустив руки, она прижала ладони к стене. Ше-Кентаро подумал, что, когда она их уберет, на обоях останутся влажные отпечатки.

– Сколько больших циклов девочке? – спросил Ону.

– Пять.

Ше-Кентаро прикусил губу и коротко кивнул.

– Ты хочешь, чтобы дочь не дожила до рассвета?

Лицо женщины сморщилось и перекосилось, как будто ее внезапно хватил удар, – казалось, одна половина лица собирается заплакать, а другая готова рассмеяться, – губы мелко задрожали.

– Где варк? – повторил вопрос Ше-Кентаро. – Я заберу варка и уйду. Лучше иметь дело со мной, чем с са-туратами.

Женщина и сама это понимала. Она устала от постоянного страха, она была вымотана необходимостью ухаживать за больным человеком, тело ее было истощено жизнью впроголодь, на грани нищеты, а разум расколот надвое постоянной необходимостью отказывать во всем не только себе, но и дочери, которая была настолько мала, что даже не понимала, чего ради это нужно. Она уже давно делала все это просто по инерции, без какой-либо надежды на будущее, прекрасно отдавая себе отчет в том, что варк не сможет прожить еще четыре больших цикла, оставшиеся до рассвета. Что делать, когда не останется ни денег, ни сил, ни лекарства? Сидеть и безучастно наблюдать за тем, как человек, некогда бывший тебе близким и дорогим, сначала теряет разум, а затем начинает разлагаться, превращаясь в бесформенную груду смердящей плоти? Женщина была на пределе. Для того чтобы покончить с кошмаром, в котором она жила последние пять или шесть средних циклов, ей нужен был кто-то, способный решительно и твердо, так, чтобы она уже не смогла возразить, сказать: хватит! Пусть даже это будет ловец! Нередко Ше-Кентаро, мысленно обращаясь к самому себе, говорил, что никогда бы не стал ловцом, если бы не был уверен, что приносит если не радость, то уж по крайней мере облегчение в семьи варков. Хотя многие этого не понимали. Особенно в тех случаях, когда болезнь еще не давала о себе знать в полной мере и казалось, что больного можно спасти. Но женщина, на которую смотрел сейчас ловец, судя по всему, имела уже достаточно полное представление о том, что такое болезнь Ше-Варко.

Ше-Кентаро не услышал, а скорее угадал вопрос, который задала женщина:

– Что с ним станет?

Вопрос был столь же бессмысленный, как и последовавший на него ответ. Ше-Кентаро не стал ничего придумывать, просто процитировал текст из рекламного ролика, что постоянно гоняют по экранам:

– Больных с синдромом Ше-Варко помещают в специальные изоляторы, где им обеспечивают круглосуточный уход квалифицированного персонала и необходимую медицинскую помощь, что дает каждому из них шанс дожить до рассвета.

– Да. – Женщина не кивнула, а уронила голову на грудь.

Ше-Кентаро показалось, что хозяйка близка к тому, чтобы лишиться чувств, и уже приготовился подхватить ее, когда она будет падать.

– Где варк? – снова повторил свой вопрос ловец.

Конечно, можно было просто осмотреть квартиру, но Ше-Кентаро предпочитал, чтобы родственники сами выдавали ему больного. Особенно в такой ситуации, как сейчас. Если он уведет варка насильно, то женщина, кем бы она ни приходилась больному – женой или сестрой, – долго еще будет корить себя за то, что не смогла, не захотела или побоялась помешать ловцу. Если же она сама даст согласие на изоляцию варка, то будет уверена, – по крайней мере, сумеет убедить себя в том, – что, быть может, спасла ему жизнь. Помимо соображений гуманности, и планировка квартиры была не самой удачной. Если в то время, как варк прячется на кухне, ловец начнет обыскивать комнату, варку представится возможность улизнуть. И где его после этого искать? Без пищи, почти без одежды, без денег на лекарство, уверенный в том, что са-тураты идут по его следу, обезумевший от страха варк способен на самые отчаянные и даже безумные поступки. Бывали уже такие случаи.

– Там, – голова женщины едва заметно дернулась.

– В комнате? – уточнил Ше-Кентаро.

– Да, – глядя в пол, ответила женщина.

– Что он делает?

– Смотрит экран.

Ше-Кентаро показалось или хозяйка на самом деле, сказав это, усмехнулась?

– А дочь?

– Тоже в комнате… Спит, наверное.

– Это его дочь? – спросил, сам не зная зачем, Ше-Кентаро.

Женщина приподняла руку и тут же снова уронила ее.

– Делай свое дело.

Если варк откажется добровольно последовать за ловцом, его придется временно обездвижить. Ше-Кентаро не хотел, чтобы девочка видела, как он использует парализатор. Кроме того, ловец не имел разрешения на применение оружия.

– Заберите девочку, – посоветовал Ше-Кентаро.

Женщина не двинулась с места. Ше-Кентаро понял: большего, чем она уже сделала, от нее не добиться. Что ж…

Ше-Кентаро сунул руку в карман, поймал рукоятку парализатора и, повернувшись боком, чтобы краем глаза видеть коридор и входную дверь, сделал два шага в сторону комнаты. Бросив быстрый настороженный взгляд на женщину, с отсутствующим видом смотревшую в стену, Ону подался вперед и заглянул в комнату.

Трехрожковая люстра с уродливыми пластиковыми плафонами, сжатыми в гармошку на манер детских праздничных фонарей. Из трех ламп горит только одна – в комнате полумрак. Окно, как и положено, забрано жалюзи с обломанными концами – зачем открывать окно, если на улице Ночь и до рассвета еще четыре больших цикла. У окна включенный экран – уродливый ящик на тонких ножках, который получает в подарок каждая молодая семья, оформившая брак по всем правилам культа Ше-Шеола. Центральный канал, как обычно, транслирует какую-то дребедень – не то беседу за жизнь с сексуальными извращенцами, не то вялотекущий спор толкователей священной книги То-Кабра. И те и другие невыносимо скучны и одинаково омерзительны. Шкаф, детская кроватка. На кроватке, отвернувшись к стене и закутавшись с головой в одеяло, кто-то спит – явно не взрослый, скорее всего действительно дочь хозяйки. Других спальных мест нет, – должно быть, хозяйка раскатывает матрас и спит на полу. Маленький квадратный столик у стены – пара грязных тарелок, полупустой стакан с какой-то мутноватой жидкостью и нож. Нож Ше-Кентаро отметил особо – столовый, но с острым концом, вполне может быть использован как оружие. Кресло – самый громоздкий предмет мебели, занимающий едва ли не полкомнаты, – стоит спинкой к двери, так, чтобы сидящему в нем было удобно смотреть экран. Кстати, и нож со стола он может взять, только протянув руку. Того, кто сидел в кресле, Ше-Кентаро не видел, но, если женщина сказала правду и варк находится в комнате, то нет для него другого места. Не в шкаф же он, в самом деле, спрятался?

– Эй, – позвал негромко Ше-Кентаро. – Я ловец, и я пришел за тобой.

Нож по-прежнему лежал на столике рядом с перемазанной красным соусом тарелкой.

– Он не слышит.

Ше-Кентаро бросил быстрый взгляд на хозяйку.

– Давно?

– Десять малых циклов, – женщина с безразличным видом пожала плечами, – может быть, пятнадцать… Около того.

– Ма-ше тахонас! – едва не в полный голос выругался Ше-Кентаро.

Варк, который уже не слышит, – это наполовину труп. А эта идиотка держит его в одной комнате с ребенком!

Ситуация была критическая, но Ше-Кентаро голову не потерял. Он еще раз быстро глянул на женщину – все так же стоит у стены, опустив голову, вперив взгляд в вытертое местами до дыр дипластовое покрытие на полу, будто и не понимает, что происходит, – затем бросил взгляд на входную дверь – замок заперт. Два шага вперед. Правой рукой Ону скинул со столика нож, а левой дернул за спинку кресла, разворачивая его к себе.

В кресле сидел варк. Он не только ничего не слышал, но уже и не соображал, что происходит, – безумный взгляд выпученных, будто вот-вот готовых вывалиться из орбит глаз, устремленный в пустоту. Что он надеялся там увидеть и видел ли вообще хоть что-то, о том уже ни один варк не мог рассказать. Нижняя губа, широкая, мертвенно-фиолетовая, треснувшая ровно посередине, отвисала едва не до подбородка. Багровый комок языка еле умещается во рту. Слюна, сочащаяся из угла рта, капает на желтую майку с эмблемой Та-Рухского колледжа. Волосы на голове варка похожи на свалявшуюся паклю. Ше-Кентаро знал, что стоит провести по волосам расческой, и они начнут вылезать клочьями. Зубов у сидевшего в кресле варка скорее всего тоже уже не осталось. О смраде, что источала разлагающаяся плоть, все еще каким-то чудом державшаяся на костях скелета, можно и не говорить. Работая с варками, Ше-Кентаро привык не обращать внимания на запах, но всякий раз, покончив с делами, непременно отдавал всю одежду в стирку и долго стоял под горячим душем, растирая тело жесткой щеткой, стараясь избавиться от ощущения въевшейся в кожу вони.

Ше-Кентаро только взглянул на руки варка, – кисти распухли, словно ошпаренные кипятком, рисунок вен, похожий на схему железных дорог, проступает из-под кожи, пальцы без ногтей – и понял, что этот варк не его. Кожа варка точно тоненькая, чуть подсохшая желатиновая пленка – тронь, и она тут же лопнет, выпустив фонтанчик насыщенной вирусами гнойной лимфы. Только безумец на месте Ше-Кентаро мог думать о том, чтобы собственным транспортом доставить больного в управление са-турата. Чтобы избежать массированного заражения, нужно вызывать вертолет службы дезинфекции.

Ше-Кентаро достал из кармана телефон, включил табло и выбрал из меню номер дежурной станции дезинфекции. Назвав оператору код своей лицензии и дожидаясь результата проверки, Ше-Кентаро краем глаза посмотрел на хозяйку квартиры. Женщина стояла в дверях, привалившись плечом к косяку, с таким видом, будто не понимала, что происходит. Но это было не так. Ше-Кентаро была знакома подобная реакция родственников на то, что за варком наконец-то кто-то пришел: са-тураты, ловец или служба дезинфекции – без разницы. Они чувствовали облегчение от того, что бремя заботы о безнадежно больном наконец-то свалилось с их плеч, что теперь они избавлены от постоянного страха заразиться страшной неизлечимой болезнью. Постыдная радость, в которой они боялись признаться даже себе, жгла душу, точно раскаленное тавро, что оставит след на всю жизнь, хотя никто и никогда не увидит эту хоп-стахову отметину. В отличие от других ловцов, Ше-Кентаро не понаслышке знал о том, сколь трудно завязать память узлом.

Принявший вызов оператор сообщил, что вертолет уже в пути, и посоветовал ловцу дождаться прибытия представителей службы дезинфекции. Можно подумать, Ше-Кентаро первый раз оказался в квартире с распухшим варком и в полной растерянности не знал, что делать. При желании Ону мог бы рассказать такое, что даже в бредовом сне не привидится оператору дезслужбы. Видел ли хоть один из них, как лопается дошедший до кондиции варк? Вряд ли. Чаще всего варки лопаются на глазах ловцов, на долю которых как раз и выпадают самые сложные случаи. А дезинфекторы являются только за тем, чтобы упаковать в пластиковый мешок то, что остается от лопнувшего варка. Противно, да, но все же ни в какое сравнение не идет с тем, что этому предшествует.

Когда впервые на глазах у Ше-Кентаро лопнул варк, Ону поначалу не мог поверить в реальность происходящего – слишком сильно все это напоминало сцену из придурковатого фильма ужасов, в котором режиссер пытается компенсировать отсутствие таланта обилием текущих по экрану крови, слизи и гноя. Когда же сознание Ше-Кентаро наконец восстановило связь с реальностью, Ону упал на четвереньки и с болью выблевал все, что находилось в желудке. После этого у Ше-Кентаро хватило сил только на то, чтобы вызвать дезинфекторов, которых он так и дождался, стоя на четвереньках и глядя в лужу блевотины, выглядевшую и вонявшую не столь омерзительно, как то, что осталось от лопнувшего варка. Кто-то подхватил его под мышки, оттащил в ванную и ткнул головой в раковину с холодной водой. Да, так оно и было. Девятнадцать больших циклов тому назад. После того случая Ше-Кентаро твердо усвоил, что, вызвав службу дезинфекции, ловец мог рассчитывать по крайней мере на половину той суммы, что получал, лично доставив варка в управление са-турата, только в том случае, если дождется команды.

Ше-Кентаро снова посмотрел на варка. За те несколько минут, что Ону разговаривал по телефону, тело больного как будто сделалось еще более бесформенным. Казалось, оно медленно, словно густое желе, перетекает с кресла на пол. Тонкая, полупрозрачная кожа на лице лоснилась от выступившей из пор лимфы.

– Когда отвалились ногти? – спросил у хозяйки Ше-Кентаро.

– Что? – потерянно переспросила женщина.

– Ногти, – Ше-Кентаро взглядом указал на обезображенные руки варка.

Медленно, переставляя ноги, точно заводная кукла, женщина подошла к шкафу. Открыла левую створку, запустила руку под стопку постельного белья. Повернулась, протянула ловцу небольшую круглую шкатулку – дешевка, сделанная из покрытого черным лаком папье-маше, довольно безыскусно имитирующая ручную работу.

– Что это?

– Ногти.

Женщина открыла шкатулку. Изнутри коробочка оказалась выкрашенной в красный цвет. На дне – два тоненьких мельхиоровых колечка и щепоть отвалившихся с пальцев варка ногтей с кусочками засохшей плоти по краям.

Такое Ше-Кентаро видел впервые.

– Зачем ты их собрала?

– Не знаю. – Женщина заглянула в шкатулку, словно хотела убедиться в том, что кольца и ногти на месте. – Не выбрасывать же.

– Лучше выброси, – посоветовал Ше-Кентаро.

Ногти варка не были инфицированы, но смотреть на них все равно противно. А хранить, как семейную реликвию, так и вовсе извращение.

Женщина то ли не поняла, что сказал ловец, то ли вовсе не слышала, – пожала плечами, закрыла шкатулку и сунула на прежнее место.

Ше-Кентаро обошел кресло с другой стороны, присел на корточки и снизу вверх посмотрел на варка. Больной пускал слюни и тупо пялился в стену. Дотянувшись до валявшегося на полу ножа, Ону подтащил его к себе, перехватил за рукоятку и кончиком лезвия осторожно приподнял верхнюю губу варка. Зубов он не увидел – только распухшие кровоточащие десны. То, что варк ничего не соображал, являлось дурным признаком. Еще хуже было то, что он потерял ногти и зубы. Если у варка начинают выпадать ногти, значит, он непременно лопнет. Может быть, через малый цикл, а может, через средний – у каждого свой срок. Таких варков даже в изоляторы не отправляют – запирают в боксе на станции дезинфекции и ждут, когда лопнет. Гражданское население об этом, конечно, в известность не ставили, но именно так оно и было. Ше-Кентаро как-то раз довелось спуститься в подвал одной из станций дезинфекции, где он собственными глазами видел ряды боксов, похожих на большие автоклавы, в которых дожидались конца страданий обреченные варки.

Ше-Кентаро осторожно надавил концом лезвия ножа на тыльную сторону ладони сидевшего в кресле варка. В месте контакта металла с кожей образовалась небольшая впадинка, быстро заполнившаяся мутно-желтой лимфой. Варк был готов – вот-вот лопнет.

К слову «лопнуть» легко цепляется сравнение – «как мыльный пузырь». Но варки лопаются совсем не так. Мыльный пузырь исчезает в один миг – вот он есть, и вот его уже нет. Агония лопнувшего варка может длиться часами. Общее между варком и мыльным пузырем лишь то, что в конечном итоге от варка не остается почти ничего, что напоминало бы о его первоначальном виде.

Ше-Кентаро определенно не имел ни малейшего желания присутствовать при том, как лопнет еще один варк. Сколько их уже было на его памяти? Он не считал, – наоборот, старался поскорее забыть. Но очередной лопнувший варк заставлял вспомнить о всех тех потерявших человеческий облик телах, что распадались у него на глазах. В том не было его вины, и по сему поводу Ше-Кентаро не испытывал даже намека на угрызения совести. Но каждый раз, когда Ону становился свидетелем гибели варка, – вряд ли можно даже вообразить более ужасную и одновременно омерзительную смерть, – сквозь его мозг как будто проходил электрический разряд, выжигающий крошечную частицу того, без чего невозможно представить себе человека по имени Ону Ше-Кентаро. А значит, каждый раз Ше-Кентаро становился немного другим. Он сам это чувствовал. И боялся, что в конце концов потеряет самого себя. Он боялся этого, быть может, сильнее, чем Ночи и тьмы.

Если бы не деньги, полагавшиеся за обнаруженного варка, Ше-Кентаро покинул бы проклятую квартиру, не дожидаясь прибытия дезинфекторов: и забот меньше, и на душе спокойнее. Не сказать чтобы Ше-Кентаро отчаянно нуждался в деньгах, но и разбрасываться тем, что по праву считал своим, Ону не привык. Хотелось выругаться от души, но Ше-Кентаро не любил проявлять эмоции, когда на него смотрели чужие глаза. А хозяйка провонявшей трупным запахом квартиры так и стояла, прижавшись спиной к шкафу. Глянув на нее искоса, Ше-Кентаро не смог понять, на кого она смотрит – на него, на распухшего варка или на грязные тарелки, что стояли на столе.

Ше-Кентаро поднялся на ноги, кинул нож на стол – металл звякнул о стекло, – посмотрел на часы, просто так, чтобы хоть что-то сделать, заложил руки за спину и прошелся до двери. Выглянул в коридор, постучал пальцами по дверному косяку, обернулся назад. Хозяйка стоит неподвижно у шкафа, ребенок, накрывшись с головой одеялом, спит на кровати, варк медленно разлагается в кресле. По экрану скачет до ужаса вульгарная девица с безобразно огромными ягодицами, прикрытыми лишь развевающимися полосками материи, имитирующими юбку, и истошно вопит в микрофон что-то насчет рассвета, который непременно наступит, если верить и ждать. Во что верить? – хотелось спросить Ше-Кентаро. Ладно, обреченному варку уже ни до чего нет дела. Но во что должна верить женщина, хранящая его отвалившиеся ногти в шкатулке вместе с дешевой бижутерией? Чему могла поверить девочка, которой пришлось жить в одной комнате с живым трупом? Что должен принять на веру ловец, получающий деньги за каждого обнаруженного варка? Но девице на экране не было дела до тех вопросов, что задавал себе Ше-Кентаро, она все так же лихо скакала по сцене, развязно вскидывая ноги. Ей не было дела ни до кого из тех, кто видел ее сейчас на своем экране. Так о чем же она думала? Во что верила она? Во что пыталась заставить поверить живущих во мраке граждан Кен-Ове? В то, что рассвет все же наступит когда-нибудь? Да, непременно наступит, только многие ли доживут до него?

Ше-Кентаро смотрел на экран, но видел уже не голоногую девицу, а радужную пелену, затягивающую пространство вокруг подобно тонкой пленке бензина, расплывшейся по поверхности лужи и переливающейся в свете яркого уличного фонаря, словно радуга, которую не видел никто из родившихся после заката. Это было похоже на легкий дурман, когда кажется, что тело становится невесомым, а разум, освободившийся наконец от оков бренной плоти, плывет подобно пушинке, влекомой потоком воздуха, в даль бесконечную – в сторону рассвета. Такое с ним уже случалось несколько раз. Сначала Ону начинал злиться – без видимой причины, непонятно на кого, – а потом на него накатывало. Всего на несколько секунд Ше-Кентаро выпадал из реальности, уступая место другому существу, чужому, незнакомому, но при этом не таящему в себе зла. Обычно все происходило так быстро, что никто из тех, кто находился рядом с Ше-Кентаро, ничего не замечал. Но никогда прежде в такие секунды рядом с ним не было варка. Обезумевшего варка, в котором не осталось уже ничего человеческого, варка распухшего, готового лопнуть, варка умирающего, варка смертельно опасного.

Ше-Кентаро заметил движение варка, только когда тот ухватился обезображенными руками за подлокотники кресла и рывком поднялся на ноги. Варк стоял, широко расставив ноги, разведя руки в стороны, запрокинув голову, уставившись слепым взглядом в потолок. Тело варка покачивалось из стороны в сторону, как будто он пытался сохранить равновесие, стоя на палубе корабля. Ше-Кентаро сделал шаг назад. Вот уж чего он точно не хотел, так это контактировать с распухшим варком, являвшим собой зримый образ смертельно опасной болезни. Дезинфекторы, дети Нункуса, как всегда, опаздывали. А может быть, нарочно не торопились, надеясь, что ловец сделает за них всю грязную работу. Но Ше-Кентаро не собирался ничего предпринимать до тех пор, пока оставалась хоть какая-то надежда на то, что это еще не конец.

Варк шире развел в стороны руки, похожие на оковалки мяса, завернутые в тонкую полупрозрачную полимерную пленку. Желтая майка, повисшая на тонких лямках у него на плечах, обтянула бочкообразную грудь, словно лист фирменной упаковочной бумаги. Нижняя челюсть отвалилась вниз, и из распахнутого рта варка потек странный, ни на что не похожий звук. Низкий, вибрирующий на полутонах, вначале едва различимый, скорее даже угадываемый, чем улавливаемый ухом, точно отзвук отдаленного грома, отразившийся от стены леса и растекшийся по земле, вой варка перерос в угрожающий рокот, – казалось, вот-вот завибрируют тонкие металлические пластинки опущенных жалюзи, – и взорвался воплем отчаяния и боли, услышав который Ше-Кентаро почувствовал, как у него озноб прошел по позвоночнику и похолодели кончики пальцев. И дело даже не в том, что никогда прежде ловец не слышал, чтобы варк так страшно орал перед смертью. Крик умирающего варка не был похож на призыв о помощи или мольбу о пощаде, – разум, выжженный страшной болезнью, не осознавал того, что происходит, – это было вырвавшееся из подсознания проклятие миру.

Крик варка оборвался, когда казалось, что, заполнив все пространство вокруг, растворившись в воздухе, проникнув в стены, пол и потолок, он будет звучать теперь вечно. Варк уронил голову на грудь и замер – глиняный человек, потерявший слово, приводящее его в движение, – а Ше-Кентаро казалось, что истошный крик все еще бьет по ушам. Не сразу Ону понял, что кричит уже не варк, а женщина. Точно безумная, обхватив голову руками, она билась спиной о дверцу шкафа. В голос с ней заходилась в крике сидевшая на постели плачущая девочка – худая и бледная, никогда не видевшая солнца. Спросонья малышка не понимала, что происходит, отчего ей становилось еще страшнее.

Ше-Кентаро почувствовал боль, точно острая игла впилась в сердце. Что случилось, – хотелось спросить у себя самого, – почему мне так больно? Почему-то Ше-Кентаро казалось, что ему необходимо найти ответ на этот вопрос, и он чувствовал, что может это сделать. Если бы только не варк!

Лоснящаяся кожа на руках варка начала вздуваться пузырями. Изо рта текла уже не слюна, а коричневатая живица. Глазное яблоко вывалилось из левой глазницы и повисло странным плодом на красном пучке нервов. Со свистящим звуком лопнул пузырь на правом предплечье, и упругая струйка желтоватой жидкости брызнула на экран, запятнав фигуру ва-цитика – облаченный в черную форму офицера-подводника, законно избранный три больших цикла тому назад глава нации с гордым, но отчего-то немного задумчивым видом стоял на верхнем мостике новенькой, только что спущенной с заводских стапелей подводной лодки.

Пригнувшись, Ше-Кентаро бросился вперед и локтем что было сил ударил варка в живот. Варк покачнулся, но сохранил равновесие. На теле его, разбрызгивая зараженную лимфу, одновременно лопнуло несколько пузырей. Прикусив поджатые губы и зажмурив глаза – не приведи Ку-Тидок, зараза попадет на слизистые, – Ше-Кентаро обхватил варка за пояс. Удушающее зловоние ударило в нос, ладони прилипли к пропитанной гнойными выделениями майке. Рывком приподняв варка, Ше-Кентаро бросил его на пол и, не удержавшись на ногах, упал сверху. Что-то теплое брызнуло на щеку. Ше-Кентаро передернуло от омерзения – ощущение было такое, словно кожу обожгло кислотой. Рука Ону скользнула по мокрой груди варка, уперлась в подбородок, пальцы коснулись беззубых десен. Другой рукой Ше-Кентаро оттолкнулся от пола, откинулся назад, встал на колени и принялся тереть рукавом щеку, на которую попала жидкость из лопнувшего пузыря. Действие было совершенно бессмысленным, но иначе Ше-Кентаро не мог избавиться от ощущения жжения на коже, хотя и понимал, что эффект чисто психологический. И только после этого Ону открыл глаза.

Варк лежал на полу, раскинув в стороны руки и ноги, подобно чудовищному морскому моллюску, выброшенному волной на горячие камни. Одежда варка пропиталась выделениями и прилипла к телу, открытые участки кожи сделались похожими на куски губчатой массы, то и дело выбрасывающей в стороны и вверх тонкие упругие струйки. Не поднимаясь с колен, Ше-Кентаро сдернул со столика скатерть, – зазвенела полетевшая на пол посуда, – накинул ее на голову и верхнюю часть туловища варка и принялся пеленать его точно мумию. Тонкая материя тотчас же пропиталась зловонной жидкостью. Приподнявшись, Ону вытащил из кармана баллончик с антисептическим спреем, сорвал колпачок и стал разбрызгивать содержимое над завернутым в скатерть телом. Бросив опустевший баллончик, Ше-Кентаро вскочил на ноги, подбежал к не орущей уже, а надсадно хрипящей женщине, от всей души влепил ей хлесткую пощечину и рявкнул:

– Ребенка убери!

Женщина на секунду замерла с разинутым ртом, взгляд совершенно безумных глаз застыл на Ше-Кентаро. Но что-то все же пробило брешь в защите ее сознания, которое, казалось, напрочь отказывалось воспринимать реальность такой, какая она есть. Женщина схватила плачущую девочку, изо всех сил прижала ее к себе и бросилась вон из комнаты. Ше-Кентаро еле успел ухватить за край плотное полушерстяное одеяло, которое женщина едва не прихватила. Накинув одеяло поверх тела варка, Ше-Кентаро выбежал в коридор, схватил баллончик с антиспреем, что оставил возле телефона, и вернулся в комнату. Подоткнув края одеяла под все еще шевелящееся тело варка, Ону разбрызгал поверх него антиспрей, поднялся на ноги, сделал шаг назад и посмотрел на дело рук своих. Плотно упакованное в два слоя материи, тело варка едва заметно подергивалось. Что ж, Ше-Кентаро сделал все, что было в его силах. Теперь, когда варк лопнет, ошметки его тела по крайней мере не разлетятся по всей комнате. И, быть может, хозяйка с девочкой не попадут в изолятор – ловец подтвердит, что они не имели прямого контакта с распухшим варком.

Серое одеяло всколыхнулось, приподнялось, как будто укрытый под ним варк сделал попытку высвободиться, и тут же снова опало. Контуры человеческого тела под ним уже не угадывались. Все было кончено. Ше-Кентаро вытер ладони о брюки – все равно одежду придется выбросить – и посмотрел по сторонам, ища, куда бы присесть. В кресло, которое прежде занимал варк, садиться было противно, детскую кроватку не хотелось пачкать. Ше-Кентаро устало опустился на пол, прислонился спиной к стене и вытянул ноги. Он уже почти не обращал внимания на вонь. Ловец вытянул губы трубочкой, как будто собираясь свистнуть. До прибытия бригады дезинфекторов делать было совершенно нечего. А экран как назло показывает рекламу новой туалетной воды.

Неизвестный

Глава 2 Темнота.

Вязкая, мокрая, клейкая, похожая на слежавшийся ил на дне болота – руки скользят, колени разъезжаются, словно в жидкой грязи. Прилипая к лицу, темнота вызывает нестерпимый зуд, желание содрать ее ногтями, пусть даже вместе с кожей. Разодрать лицо в кровь, чтобы кожа слезала широкими полосами. Пусть будет кровь, лишь бы не мрак, в котором ты плутаешь, как странник в зачарованном лесу – в какую бы сторону ни свернул, рано или поздно снова выйдешь туда, откуда все началось.

Нет выхода, есть только путь. Путь есть, но в темноте его не отыскать. Где же выход? Нет выхода!

Темнота.

Если даже выколоть глаза, все равно не станет темнее. Слепой от рождения в темноте имеет неоспоримое преимущество перед зрячим. Ты меня видишь? Нет. Зато я тебя чувствую!

Почувствуй меня.

Почувствуй.

Почувствуй…

Время уплывает, уходит куда-то во тьму бесконечности. Почему так происходит? Можно объяснить, но бессмысленно пытаться понять. В темноте все становится другим. Предметы не исчезают, но видоизменяются. Ты знаешь, как выглядит табурет? Горизонтальная плоскость на четырех ножках? Ха! Ну ты сказал! Так выглядит табурет при свете, а каков он в темноте, не знает никто. Ну разве что только слепой, привыкший доверять собственному воображению, имеет представление, да и то самое общее, о том, на что похож затаившийся во тьме табурет. И, скажу я тебе, табурет – это еще не самая страшная штука из тех, что прячутся во мраке Ночи.

Ну что, страшно тебе?

Страшно?

А, ты намерен поиграть в героя. Ну что ж…

Что, если тьма начнет уплотняться?

Чувствуешь?

Что-то плотно давит на грудь. Ты хочешь скинуть эту тяжесть, но руки прикованы к ложу. Кто тебя сюда уложил? Сам подумай. Когда на вопрос нет ответа, становится еще страшнее, так ведь? Ты открываешь рот, чтобы глотнуть воздуха, но кто-то невидимый заталкивает тебе в глотку тьму, точно ком ваты. Ты задыхаешься…

Жутко?

Жутко.

Но вовсе не потому, что ты боишься кошмаров, – ты ведь знаешь, что это всего лишь сон, потому что никогда не выключаешь свет; даже когда ложишься спать, оставляешь включенным ночник, – ты знаешь, что рано или поздно Ночь убьет тебя.

Убьет!

Убьет!!

Убьет!!!

Откинув влажную простыню, Ше-Киуно вырвался из сна, точно вынырнул из студеной воды, головой пробив корку льда. Опершись рукой о край постели, судорожно глотнул воздуха. Сердце успокоилось, дыхание выровнялось. Ше-Киуно облегченно перевел дух. Это был всего лишь сон. Дурной сон и только.

Ше-Киуно обвел взглядом комнату. Все как всегда. Вещи на своих местах, дверь в коридор плотно закрыта, жалюзи опущены – за окнами Ночь. Над столом горит ночник – одна сторона каплеобразного плафона бледно-зеленая, другая нежно-лиловая. В свете ночника кажется, что и комната разделена на две половины – зеленую и лиловую. Кровать стоит у зеленой стены. Зеленый цвет успокаивает. Приятно увидеть зеленый цвет, когда просыпаешься после кошмара. Ше-Киуно привык к кошмарам, они снятся ему через раз, поэтому он и спать старается как можно реже.

Большинство людей в повседневной жизни стараются придерживаться цикличного ритма – бессмысленная привычка, от которой трудно избавиться. Как гласит история, новый календарь был введен на двенадцатый большой цикл после Первого великого затемнения. Войро Ше-Чеймуро, один из величайших ученых Первого великого затемнения, вычислил новый календарь, в соответствии с которым Ночь, как и День, делится на двадцать семь больших циклов. Один большой цикл включает в себя десять средних или триста малых циклов. В соответствии с календарем Ше-Чеймуро один малый цикл равен тридцати часам. До Первого великого затемнения малый цикл – сутки, так это тогда называлось, – длился двадцать шесть часов. Разница небольшая, но запоминать круглые цифры легче. Немудрено сбиться со счета, когда за окном вечная Ночь. Хотя, наверное, вечный День не намного лучше. Вечность порождает однообразие, однообразие влечет за собой скуку, скука выливается в тоску, тоска превращается в отчаяние. Отчаяние – это боль. Ожидание боли вселяет страх.

Ше-Киуно малые циклы не считал. Он садился за стол, когда хотел есть, ложился в кровать, когда чувствовал усталость. Когда же ему становилось тоскливо, он надевал коричневую куртку из искусственной замши с полоской бахромы на спине и выходил на улицу. Ани никогда не планировал заранее, куда пойдет, – он полагался на случай. Порой вся его жизнь казалась Ше-Киуно цепью случайных событий, в череде которых не прослеживалось явных причинно-следственных связей.

Кошмарный сон утонул в подсознании. Прошло не больше пяти минут после ужасного пробуждения, а Ше-Киуно уже не мог вспомнить детали бредовых видений. Да и какие могли быть детали, если все происходило во тьме? Темнота крала у Ани даже его сны.

Ше-Киуно медленно провел ладонью по лицу, стараясь стереть воспоминания уже не о самом сне, а о том впечатлении, что произвела на него явившаяся в кошмаре ночная тьма. То ли ладонь была влажной, то ли лицо оказалось покрыто испариной, только Ше-Киуно почувствовал не облегчение, а чувство гадливости – он вспомнил прикосновение тьмы. Во сне темнота имела форму, присущую ей, как любому материальному объекту. Но она могла видоизменяться, прикидываться чем-то другим. Ей это было необходимо для того, чтобы вводить в заблуждение, обманывать, морочить тех, кто полагал, что она не таит в себе никакой угрозы, что темноте можно доверять. У темноты была своя фактура, не похожая ни на что другое, присущая только ей одной, был запах, слабый, едва различимый, чуточку затхлый – его невозможно спутать ни с каким другим. Температура? Нет, в температурных показателях темноты, пожалуй, не было ничего необычного. Зато, если прислушаться, можно услышать звуки. Из глубины черного сердца мрака медленно выплывал скрип несмазанных дверных петель, как будто кто-то прячущийся в темноте приоткрывал дверь, а потом резко хлопал ею – в лицо ударял плотный поток воздуха, но вместо стука ударившейся о косяк филенки раздавался приглушенный писк раздавленной землеройки.

Ку-Тидок Великий! Что только не отдал бы Ани Ше-Киуно за то, чтобы однажды раз и навсегда забыть, чем пахнет, какие звуки издает, какова на ощупь темнота! Если бы он только имел возможность как-то прервать череду кошмарных видений! Если бы существовал способ вытравить гадкий осадок, остающийся на душе всякий раз после пробуждения! Каких только лекарств не перепробовал Ше-Киуно, мечтая лишь об одном – уснуть так, чтобы не видеть сны. В дело шло все – от транквилизаторов до галлюциногенов. Но седативные препараты как будто даже нравились темноте. После их приема она являлась Ше-Киуно во всей своей красе – пугающе-огромная, махровая, давящая, – а после пробуждения голова долго еще оставалась тяжелой и мутной, заполненной обрывками гипертрофированного кошмара. Галлюциногены же делали свое дело – наполняли темноту уродливыми тварями, внимательно наблюдающими за сновидцем из своих укрытий, и поди угадай, что у них на уме. Быть может, галлюциногенные уродцы были совершенно безобидны, но Ше-Киуно все время казалось, что они только ждут момента, чтобы наброситься на него, выпустить кровь, разорвать тело в клочья, высосать разум.

Как-то раз он пришел в себя после галлюциногенного кошмара с мыслью: быть может, варки лопаются потому, что их разрывают изнутри прячущиеся во тьме чудовища? Вот ведь как получается – человек жив до тех пор, пока ему удается избегать встречи с порожденными мраком призраками. А что, если однажды эти твари переберутся из снов в реальность? Как тогда с ними бороться, если никто толком не знает, как выглядят злобные слуги тьмы? Что, если они так же, как и сама тьма, способны менять облик, прикидываться безобидными существами или хорошо знакомыми предметами? Как тогда узнать о грозящей тебе опасности? После того памятного галлюциногенного кошмара Ше-Киуно часа три просидел на кровати, закутавшись в одеяло, – парализованный противоестественным страхом, не мог заставить себя подняться на ноги. С тех пор Ани никогда больше не принимал перед сном наркотики. Когда окунаешься в кошмар с ясной головой, то по крайней мере знаешь, с чего он начнется, и примерно представляешь, чем он должен закончиться, а главное – более или менее ясно, чего следует бояться.

Хотя, с другой стороны, выйти на улицу – это все равно что окунуться в тот же самый кошмар, рядящийся в одежды реальности. Каждый затемненный проулок, каждая затянутая мглой подворотня таят в себе неизвестную опасность. Одна только тень, скользящая вслед за тобой по стене, чего стоит! Ты думаешь, что всех обманул, стороной обошел все ловушки, оставил в дураках преследователей, – хотя, если задуматься, кому ты нужен, кроме все тех же призраков, залегших за углами домов, там, где тень гуще, где их никто не заметит, – и все же ты идешь, ощущая радостную легкость в груди. В голове радужный туман, неспособный генерировать мысли. Хочется петь или, на худой конец, начать насвистывать дурацкий мотивчик, услышанный вчера с экрана – то ли в рекламе, то ли в концертной программе, которую в здравом уме ни за что смотреть не станешь, однако, переключая каналы, задержался на одном из них на пару секунд, заметив смазливую мордашку, и все, примитивное сочетание трех-четырех тактов, которое и мелодией-то не назовешь, засело в голове, точно птичья лапка, завязшая в липкой смоле. И вдруг краем глаза замечаешь движение позади себя. То стелющееся по земле, то скользящее по стенам близлежащих домов, оно явно говорит о недобрых намерениях того, кто крадется за тобой следом.

Поначалу ты стараешься сделать вид, что заметил слежку, но не придаешь этому значения: коли это мелкая шпана, задумавшая напугать, а то и обобрать случайного прохожего, то она набросится, как только поймет, что ты напуган. Если же сохранять спокойствие и самообладание, то вскоре отстанет. Но нет – тот, кто крался следом за тобой, продолжает двигаться так же быстро и бесшумно, не отставая ни на шаг. Ты непроизвольно начинаешь быстрее перебирать ногами – преследователь не отстает. Он движется то чуть левее, то чуть правее тебя, то прямо по твоим стопам. Ты чувствуешь, что страх, охвативший душу, вот-вот перерастет в панику. Наконец ты выходишь на ярко освещенную улицу, мимо идут люди, не вынашивающие никаких зловещих планов, на перекрестке возле припаркованной у тротуара патрульной машины негромко переговариваются о чем-то двое са-туратов. И тогда ты наконец решаешься остановиться и оглянуться. Тень, все время следовавшая за тобой по пятам, сжалась, скукожилась на свету, превратилась в попираемое ногами бесформенное пятно. Но это всего лишь обман. Тень затаилась, прикинувшись безобиднейшим на свете явлением. Она выжидает момент, чтобы снова превратиться в монстра, и, когда ты не будешь этого ожидать, набросится на тебя со спины.

Подобные мысли сами по себе никогда не уходят – требуется вычищать их из головы либо загонять так глубоко в подсознание, чтобы не напоминали о себе. Наклонившись, Ше-Киуно нашарил на полу дистанционный пульт экрана. Чтобы поскорее заснуть, Ше-Киуно обычно включал программу «Правительственный вестник» и ставил таймер на час. Под мерное журчание бессмысленных речей всенародно избранных ва-ниохов, – печать озабоченности судьбами сограждан на лице каждого второго, остальные задумчиво пялятся кто в стену, кто на пол, кто в потолок, – выдающих одну за другой прописные истины, от души приправленные банальнейшими сентенциями, заснуть проще, чем под сказку доброй нянюшки; в отличие от длинных, путаных, чаще всего откровенно бессмысленных речей народных избранников, обсуждающих очередной никому не нужный законопроект, волшебная сказка все же несет в себе определенный объем информации и, что во сто крат важнее, мощный позитивный заряд. Но смотреть «Правительственный вестник», едва открыв глаза, – это суровое испытание для психики. Сразу после пробуждения требовался звуковой поток, способный заполнить все свободное пространство комнаты, чтобы оно не казалось угрожающе пустым и пугающе безжизненным.

Ани включил музыкальный канал и сделал звук погромче. Слова до идиотизма жизнерадостной песенки скользили поверх сознания, не задевая ни один из чувственных центров. С таким же успехом можно было слушать многократно усиленный звук воды, мерно капающей из крана на дно металлической раковины. Звук как бы существовал сам по себе, не привязанный ни к чему существенному, и какое-то время, до тех пор, пока он не сделается навязчивым в своем однообразии, не требовалось почти никаких усилий, чтобы не обращать на него внимания.

Встав на ноги, Ше-Киуно почувствовал неприятное головокружение. Чтобы сохранить равновесие, Ани ухватился за спинку кровати. Ладонью другой руки прикрыв глаза, он попытался заставить себя сосредоточиться на мысли о том, что он самый счастливый человек в Ду-Морке. Так советовал психокорректор, к которому Ше-Киуно время от времени обращался за помощью. Сказать по чести, Ани не очень верил в то, что психокорректор в состоянии помочь ему решить хотя бы часть проблем, но, подобно многим другим жителям города, в той или иной степени подверженным приступам никтофобии и имеющим возможность оплатить услуги дипломированного специалиста, вроде как обученного врачеванию людских душ, посещал врача главным образом для того, чтобы иметь возможность выговориться. Ну не с экраном же разговаривать, в конце-то концов, и не с двухцветным ночником!

Но даже психокорректору Ше-Киуно не рассказывал всей правды о себе. К примеру, психокорректор не знал, что приступы головокружения случаются у Ани тем чаще, чем ближе малый цикл, когда нужно делать очередную инъекцию ун-акса. Сам Ше-Киуно проштудировал горы литературы, посвященной синдрому Ше-Варко, и нигде не нашел упоминания о таком симптоме, как головокружение. По всей видимости, это было явление психологического характера, отображающее на физиологическом уровне боязнь Ше-Киуно, что через десять малых циклов, когда придет время сделать очередную инъекцию, лекарства в обычном месте не окажется. И что тогда? Ждать, когда болезнь перейдет в активную фазу?

Ше-Киуно знал, что болезнь его неизлечима, но сам по себе сей факт не внушал Ани страха. Ходили слухи, что в высокогорных селениях Та-Нухской области никто из местных жителей не страдает синдромом Ше-Варко, а приезжие больные спустя какое-то время забывали о своем недуге. Причина такой устойчивости к заболеванию, опять-таки по слухам, крылась в некоем таинственном смолистом веществе, что добывали горцы в глубоких пещерах. Однако документально сей факт подтвержден не был, поскольку удивительное природное средство, способное даже варка излечить, в руки академических исследователей до сих пор не попало. Ше-Киуно был склонен считать, что на пустом месте слухи появиться не могут, а следовательно, хитрые горцы просто-напросто не желают никому показывать места, где добывают таинственное снадобье, прекрасно понимая, что в противном случае сами останутся ни с чем. Одно время Ше-Киуно начал было подумывать о том, не перебраться ли в Та-Нухскую область, поближе к загадочному источнику жизни, и даже принялся копить деньги на дальнюю поездку, но очень скоро понял, насколько глупа эта затея. Деньги и необходимость регулярно принимать ун-акс, который он получал небольшими порциями, накрепко привязывали Ше-Киуно к столице. Ун-акс не мог раз и навсегда избавить от болезни, но мог приостановить ее развитие и даже перевести заболевание в латентную фазу. У человека с синдромом Ше-Варко шансов дожить до рассвета было ничуть не меньше, чем у любого другого, при условии, что он имел возможность регулярно принимать ун-акс.

Казалось бы, чего проще – хочешь жить, не забывай каждые десять малых циклов делать укол. На деле же все упиралось в то, что ун-акс было почти невозможно достать. Формула препарата являлась собственностью фармацевтического товарищества «Группа Медикор», которое и занималось выпуском ун-акса. По официальной версии, в состав ун-акса входил ряд биологически активных веществ растительного происхождения, достать которые Ночью, когда растения цвели и плодоносили только в оранжереях, было весьма проблематично. Однако уже не первый большой цикл ходили слухи, что «Группа Медикор» умышленно снижает темпы выпуска ун-акса, дабы поддерживать стабильно высокие цены на препарат. Косвенным подтверждением сей версии, становившейся все более популярной в народе, служило то, что отсутствующий в аптеках ун-акс можно было свободно купить на улице у барыги, вот только стоимость лекарства, проданного с рук, была в три-четыре раза выше отпускной цены производителя.

Каждый новый кандидат в ва-цитики обещал непременно решить проблему бесперебойного снабжения нуждающихся ун-аксом по общедоступным ценам. И один из них как-то раз даже взялся было за дело. Только пыл его заметно поугас, едва вновь избранный ва-цитик понял, что без поддержки тех, в чьих руках находятся деньги, необходимые для регулярного смазывания основательно проржавевших шестерней государственной машины, долго он на своем месте не продержится. А в списке наиболее прибыльных предприятий, что составлялся по итогам большого финансового цикла, «Группа Медикор«неизменно оказывалась на третьем месте – следом за «Кен-Ове-Электроэнергия» и «Ген-модифицированными белками Ше-Матао». Вновь испеченный ва-цитик мог успокоить совесть, ежели таковая имелась в наличии, тем, что избиратели давно уже не принимают всерьез обещания тех, за кого отдают голоса.

Задумавшись, Ше-Киуно случайно нажал кнопку на пульте и переключил экран на первый канал. Высокий плечистый ва-ниох с наголо выбритым черепом, смахивающим по форме на земляной куранский орех, – его никто даже разгрызть не пытается, зная, что скорлупа у ореха толстая и прочная, а ядрышко до смешного крошечное, – и с сытой, лоснящейся физиономией вещал с трибуны Палаты государственных размышлений что-то насчет необходимости экономить электроэнергию, для чего умник предлагал прекратить выпуск лампочек мощностью выше сорока свечей. Слушая вполуха народного избранника, Ше-Киуно попытался вспомнить, когда в последний раз ходил на выборы? По здравом размышлении выходило, что первый и последний раз Ани Ше-Киуно посетил избирательный участок двадцать два больших цикла тому назад. Выбирали городского главу. Юному Ани только-только исполнилось семнадцать, и, получив право голоса, он добросовестно исполнил свой гражданский долг. Помнится, отправляясь на избирательный участок, он надел свой лучший костюм и даже подвязал воротник рубашки шнурком с золотой нитью. К выборам ва-ниохов в Палату государственных размышлений Ани стал на три года старше. Иллюзии по поводу демократичности всенародного волеизъявления благополучно развеялись, и Ше-Киуно со спокойной совестью выборы проигнорировал.

Странная вещь память. Порой изо всех сил стараешься вспомнить имя или название, которое знаешь наверняка, изводишься, из кожи вон лезешь, перебирая похожие по фонетике или смыслу слова, а нужное ускользает, точно кусочек подтаявшего желе, когда пытаешься поймать его двумя пальцами. А то вдруг ни с того ни с сего память выдаст что-нибудь такое, о чем ты вроде и не думал вовсе и, казалось, давно забыл. Ну с чего, спрашивается, вспомнил вдруг Ше-Киуно о тех самых первых для него выборах городского главы, имени которого Ани, кстати, вспомнить не мог? Ладно бы, просто так вспомнил, так ведь шнурок с золотой нитью на шее – вот что оказалось главным в воспоминаниях о событиях давностью в двадцать два больших цикла. В юности, да и сейчас Ше-Киуно нечасто повязывал шнурком воротник рубашки, только в особо торжественных случаях, поэтому, отправляясь на избирательный участок, Ани слишком туго затянул шнурок и, ставя крестик в пустом квадратике выданного ему бюллетеня, думал не о том, за кого голосует и зачем он вообще это делает, а о том, как бы поскорее выбраться на улицу и распустить наконец сдавивший шею узел.

Поджав недовольно губы, Ше-Киуно повел подбородком, будто и сейчас чувствовал праздничный шнурок на шее, а потом еще и ладонью по шее провел, ухватил двумя пальцами кожу, оттянул и только после этого улыбнулся. Видел бы Ани эту улыбку в зеркале – самому бы тошно стало.

Сунув ноги в теплые домашние шлепанцы, Ше-Киуно подтянул трусы, убавил звук экрана и кинул пульт на кровать. Проглотив острейшее желание немедленно заглянуть в узкий верхний ящичек письменного стола, Ани направился в ванную, чтобы добросовестно воспроизвести им же самим установленный ритуал.

Все необходимые действия Ше-Киуно совершал не спеша. Медленно. Значительно медленнее, чем обычно. Своего рода медитация: если сосредоточить все внимание на размеренных, неторопливых, почти плывущих движениях – наклон головы, поворот кисти руки, движения пальцев, – то это помогает забыть о верхнем ящичке письменного стола. Во всяком случае, можно хотя бы сделать вид, что забыл.

Итак…

Взгляд скользит по столешнице – чуть шероховатый темно-фиолетовый пластик с блестящей никелированной окантовкой – и хитро, вроде как случайно, сползает вниз.

Нет, заставляет себя улыбнуться в душе Ше-Киуно, сначала ванная. И он снова идет в ванную.

Временами Ше-Киуно кажется, что как-нибудь, глянув в зеркало, он увидит там другого человека. Быть может, это будет он сам, но он не сможет узнать себя. Это была вовсе не игра слов, – Ше-Киуно казалось, что однажды именно так и случится, – и страх перед ужасным концом обреченных варков здесь тоже был ни при чем: настоящее превращение не имело ничего общего со страшной болезнью, до неузнаваемости обезображивающей людские тела. К тому же варки, готовые лопнуть, уже не сознают того, что с ними происходит. Что произойдет в тот момент, когда собственное лицо покажется Ше-Киуно чужим? Станет ли он другим человеком или кто-то, кого Ани даже не знает – не видел ни разу в жизни! – вселится в его тело? Ше-Киуно боялся момента перерождения так же, как боялся Ночи, – страх, причина которого остается неизвестной, противоестественная жуть, заползающая в сердце, подобно червяку, буравящему рыхлую землю, тупо и бессмысленно, – и вместе с тем ждал, когда же наконец произойдет эта странная метаморфоза, которую он сам для себя придумал. Вот только зачем? Или нет, он ничего не придумывал, а каким-то непостижимым образом чувствовал или предугадывал то, что было предначертано судьбой?…

Нет.

Нет.

И еще раз – нет.

В том смысле, что не нужно думать о том, что не имеет смысла.

Хотя если так рассуждать, то бессмысленной окажется сама жизнь.

А кто сказал, что это не так? Кому удалось хотя бы раз тем или иным способом доказать обратное?

Вода – мокрая, лед – холодный, жизнь – дерьмо. Кто это сказал?… Какая разница, кто, если так оно и есть!…

Не думать ни о чем, просто совершать привычные простые движения, не торопясь, спокойно, очень медленно.

Ше-Киуно поднял руку и провел ладонью по зеркалу. Все хорошо – он видит в зеркале себя. Но если очень долго смотреть на свое отражение, то рано или поздно начнешь находить незнакомые черты. Ну, например, Ше-Киуно точно помнил, что три малых цикла не выходил из дому, а следовательно, и не брился. Почему же в таком случае – он провел ладонью по подбородку – щетина едва заметна?

Как бы там ни было, нужно побриться, хотя бы для того, чтобы завтра не задавать себе тот же дурацкий вопрос.

Не глядя в зеркало, Ше-Киуно аккуратно расставляет на стеклянной полочке флаконы и баночки: одеколон, туалетная вода, крем для бритья. Справа на самом краю он поставил стаканчик с бритвенным станком, чтобы было удобно брать. Немножко крема на ладонь. Когда Ше-Киуно натирает щеки и подбородок кремом для бритья, взгляд его лишь скользит по отраженному в зеркале лицу, не фиксируя деталей. Свое лицо в зеркале Ани видит каждый день вот уже на протяжении тридцати девяти больших циклов. Он настолько привык к нему, что даже не замечает, как черты лица изменяются со временем, становятся более резкими и одновременно невыразительными. Сколько Ше-Киуно себя помнил, он всегда хотел быть именно таким. Он мечтал научиться растворяться в толпе, чтобы всегда и везде оставаться незамеченным.

– Простите, вы не встречали Ани Ше-Киуно?

– А кто он такой?

– Трудно сказать…

– Как он выглядит?

– Ну… Он очень похож на вас!

– Нет, определенно я с ним не знаком.

Ше-Киуно нравился не столько конечный результат, сколько сам процесс бритья. Он медленно проводил лезвием по щеке, снимая одну за другой белые полоски мыльного крема, из-под которого проступала чистая розовая кожа. Одна щека, затем другая, после шея и подбородок и только в самом конце – верхняя губа. Новое лезвие не дергало, а аккуратно, почти незаметно срезало щетинки. Глядя на себя в зеркало, Ше-Киуно старался не думать о том, что, когда он брился последний раз, лезвие было тупым, но Ани, как обычно, поленился сразу заменить его, а потом забыл.

Смыв тоненькие ниточки крема, оставшиеся на лице после бритья, Ше-Киуно так же неторопливо, старательно не замечая того, что тюбик зубной пасты заметно похудел, почистил зубы.

Если не обращать внимания на мелочи вроде самозатачивающихся лезвий, исчезающей куда-то зубной пасты, сломанных зубочисток в одной коробочке с новыми – Ше-Киуно никогда не позволял себе подобного, – или счетов за электроэнергию, которые кто-то оплачивает без ведома владельца квартиры, то и со многими другими странностями можно смириться и принимать их как должное. Да и вообще, странным принято называть то, что происходит крайне редко и никак не вписывается в сложившуюся систему мировосприятия. А если не странность, так что тогда? Чтобы не сойти с ума, Ше-Киуно неукоснительно следовал правилу, которое сам же и сформулировал: чего нельзя понять, к тому можно привыкнуть. Впервые он произнес эти слова много, очень много больших циклов тому назад. Когда узнал, что у него синдром Ше-Варко.

Все, туалет завершен.

Ше-Киуно вытер лицо полотенцем, взял с угловой полочки широкую расческу, провел ею по влажным волосам и снова посмотрел на себя в зеркало. Сегодня он себе определенно нравился. Бодрый вид, здоровый цвет кожи, задорный блеск глаз. Возраст выдает только цвет волос – темно-русый. У тех, кто родился Ночью, волосы светлые, почти бесцветные. Ше-Киуно расчесал волосы на ровный прямой пробор. Он не собирался обесцвечивать волосы, подобно тем своим сверстникам, что приударяли за молоденькими девицами. Ше-Киуно был вполне доволен тем, как выглядел в свои тридцать девять, у него не было пассии, ради которой он хотел бы скинуть пять-семь больших циклов, к тому же он боялся, что с выбеленными волосами будет просто смешон. За плечами Ани остались тридцать девять больших циклов, шесть из которых пришлись на светлое время Дня, и он не собирался отказываться ни от одного из них.

Выйдя из ванной, Ше-Киуно не спеша оделся. Майка, тонкий темно-синий свитер под горло, серые бесформенные штаны, выглядевшие так, будто он их неделю не снимал. Десять больших циклов тому назад весь Ду-Морк – молодые и старые, мужчины и женщины, – все как один носили мятые штаны. С тех пор мода раза три кардинально поменялась, а Ше-Киуно как влез однажды в мятые штаны, так больше и не вылезал из них. Можно, конечно, сказать, что он нашел свой стиль, хотя на самом деле мятые штаны были просто удобны, подходили почти к любому случаю и подолгу носились – обновлять гардероб требовалось не чаще одного раза в большой цикл. Последний аргумент был особенно весомым, поскольку Ше-Киуно не умел и не любил выбирать себе одежду. В магазин за обновой он отправлялся только в случае крайней необходимости и чаще всего покупал то же самое, во что был одет.

Глянув на невнятно бормочущий экран, Ше-Киуно поморщился недовольно, поискал взглядом пульт и, не найдя, нажал сетевую клавишу на передней панели. Минуту-другую Ше-Киуно стоял неподвижно, опустив голову. Глядя на погасший экран, он пытался вспомнить, не забыл ли что? Да, конечно, завтрак!

Кухня была такой крошечной, что в свое время Ше-Киуно с невероятным трудом удалось втиснуть в нее холодильник, колонку для посуды и небольшой квадратный столик. Или мебель уже стояла на своих местах, когда Ани въехал в квартиру? В датах Ше-Киуно никогда не путался. Последний раз он переехал на новую квартиру двенадцать больших циклов тому назад, на двадцать первом большом цикле Ночи. А вот почему он решил сменить место жительства? Ше-Киуно в задумчивости прикусил нижнюю губу. Кажется, он из-за чего-то повздорил с домовладельцем. Но что именно послужило причиной ссоры, Ани не помнил. Вообще-то Ше-Киуно считал себя человеком исключительно мирным и все конфликты стремился разрешать путем переговоров. Помнится, он был крайне удивлен, когда узнал, что жестоко избил домовладельца и тот собирается подавать на него жалобу в комиссию по гражданским конфликтам. Каким-то образом скандал удалось замять, но с квартиры Ше-Киуно пришлось съехать. Впрочем, впоследствии он об этом не жалел. Район, в который перебрался Ани, был респектабельнее, а потому и спокойнее, чем тот, где он жил прежде. Вот только откуда появились деньги на то, чтобы оплачивать двухкомнатную квартиру в престижном районе?

Для того чтобы избавиться от вопросов, ответы на которые искать так же бессмысленно, как, вооружившись театральным биноклем, считать звезды на небе, у Ше-Киуно имелось несколько наработанных приемов. Проще всего было представить, что мысли – это разноцветные костяные шары, каждый размером с кулак. Сталкиваясь с глухим стуком, они разлетаются в разные стороны для того, чтобы встретиться там с другими шарами. Наблюдая мысленным взором за игрой разноцветных шаров, очень быстро забываешь, что за смысл был заложен изначально в каждый из них. Когда же шары становятся просто шарами и не более того, остается точным ударом закатить их в темную глубину подсознания и оставить там до лучших времен, которые, быть может, и не наступят никогда. В голове пусто – значит, и на душе спокойно. Самое время, чтобы заняться завтраком.

Ше-Киуно, не глядя, достал из морозильника одну из пластиковых коробок с готовым завтраком. У Ани имелся богатый опыт потребления быстрозамороженных продуктов, а потому он точно знал, что один завтрак отличается от другого только этикеткой на коробке. Каким бы именем, позаимствованным из гастрономической книги Дня, ни нарек свое изделие производитель, на вкус они все были одинаковы. Судя по этикетке на коробке, что волею случая оказалась в руках Ше-Киуно, сегодня на завтрак у Ани будет «овощное рагу под мясным соусом». Овощи, быть может, были и настоящие, а вот что послужило основой для создания «мясного соуса», оставалось только гадать. Две из трех коробок с продуктами быстрого приготовления, что стоят бок о бок на магазинных полках, изготовлены товариществом «Ген-модифицированные белки Ше-Матао», хранящим свои производственные секреты так же свято, как истинный ка-митар блюдет обет безбрачия.

На всплывающее время от времени требование обнародовать исходный состав производимых товариществом продуктов ответ был неизменно один и тот же. Сначала представители товарищества делали крайне удивленные глаза – народ хочет знать, что он кушает? Да что вы говорите? Серьезно? После непродолжительной паузы они скорбно разводили руками – ну что ж, в таком случае народ вообще не будет ничего кушать. Мы останавливаем производство. На это трудно было что-либо возразить. В условиях Ночи, длящейся тридцать семь больших циклов, даже кратковременная приостановка выпуска продуктов питания таким производственным гигантом, как «Ген-модифицированные белки Ше-Матао», могла, – да что там могла, – как пить дать обернулась бы катастрофой. Кроме того, не следует забывать и о том, что «Ген-модифицированные белки Ше-Матао» неизменно вкладывали серьезные деньги в каждую предвыборную кампанию. Ходила даже шутка, от которой до истины было меньше шага: для того чтобы узнать, будет ли всенародным голосованием избран новый ва-цитик или же окажется продлен срок полномочий прежнего, нужно отпечатать только один избирательный бюллетень и попросить заполнить его уважаемого гражданина Ше-Матао, – и быстрее выйдет, и деньги на выборах сэкономить удастся немалые.

Содрав с пластиковой коробки целлофановую пленку, Ше-Киуно сунул завтрак в микроволновку и включил таймер на пять минут. Теперь Ани имел полное право заглянуть в верхний ящик стола. Разве нет? Ше-Киуно смущенно пожал плечами, как будто извиняясь перед кем-то за то, что собирался сделать, постучал непонятно зачем по стеклянной дверце микроволновки и не спеша направился в комнату. Войдя в спальню, Ше-Киуно еще и по сторонам посмотрел задумчиво, как будто запамятовал, что ему тут нужно. Ну да, конечно, он собирался заглянуть в стол. Вот только зачем? Ани сосредоточенно нахмурил брови и вытянул губы трубочкой, как будто собирался свистнуть. Это была игра с самим собой, которой Ше-Киуно предавался истово и самозабвенно. Чего ради? Еще один вопрос из ряда тех, задавать которые не следовало, поскольку ответов на них не существовало.

Все еще продолжая делать вид, будто не помнит точно, что ищет, Ше-Киуно подошел к столу. Взяв за спинку стул на тонких металлических ножках, Ани приподнял его, – чтобы не беспокоить соседей внизу, – и переставил на другое место. Затем Ше-Киуно присел на стул и медленно провел ладонью по подбородку, как будто хотел проверить, хорошо ли выбрит. Теперь для того, чтобы открыть ящик стола, достаточно было протянуть руку. Но Ше-Киуно все еще медлил. Почему? Он и сам не знал ответа на этот вопрос. За двадцать пять больших циклов не было случая, чтобы, заглянув в условное место, менявшееся только при переезде на новую квартиру, Ше-Киуно не обнаружил там кредитку и ампулу с ун-аксом. Казалось бы, пора привыкнуть. Но всякий раз, перед тем как убедиться в том, что все осталось, как прежде, а значит, чудеса продолжаются, Ани чувствовал, как сердце начинает колотиться с такой силой, точно вознамерилось проломить ребра и выпрыгнуть из грудной клетки. Что, если на этот раз он ничего не найдет? Ага! Хороший вопрос? В рейтинге вопросов, способных поставить Ше-Киуно в тупик, он занял бы первое место, опередив даже вопрос о смысле жизни, хотя последний, бесспорно, начал занимать Ани несколько раньше. Да только что толку, если к ответу на него он с тех пор не приблизился ни на йоту. Протягивая руку за лекарством и деньгами, Ше-Киуно самому себе бывал противен, поэтому обычно, прежде чем заглянуть в стол, Ани какое-то время сидел неподвижно, сложив руки на коленях. Нужно было успокоиться, собраться с мыслями и, самое главное, решить, что он станет делать, если вдруг… Вот он, искомый смысл жизни!

Извещая о том, что время вышло, звякнул таймер микроволновки. Вздрогнув всем телом, Ше-Киуно с отчаянной решимостью выбросил правую руку вперед и дернул на себя ящик стола. Зацепившись за что-то, ящик с первого раза не открылся. Вскочив на ноги, Ше-Киуно в полный голос выругался, помянув и Ку-Тидока, и Пи-Риеля, и детей его вместе с матерью, да еще и Ше-Шеола до кучи, что было сил ударил кулаком по столу в том месте, где находился ящик, и снова рванул на себя. Если бы кому-то в этот миг удалось заглянуть Ани в глаза, он увидел бы в них не злость и не надежду, а лишь отчаяние – такое, что хоть головой вперед в окно, проламывая жалюзи и сдирая кожу о стекло. Да возрадуется Создатель тому, что, когда Ше-Киуно открыл ящик стола, рядом с ним никого не было.

Ани Ше-Киуно судорожно вздохнул – точно подтаявший кусок маргарина проглотил, поднял ослабевшую руку и провел кончиками пальцев по лбу, влажному от выступившей испарины. Все было на месте – и кредитка на предъявителя, и ампула с ун-аксом. Ани попытался улыбнуться – не кому-то, кто мог наблюдать за ним, а самому себе, – но улыбка получилась болезненно-вымученной, способной не приободрить, а скорее вывести из себя, как насмешливая гримаса. Протянув руку, Ше-Киуно провел пальцами по кредитке, затем двумя пальцами подхватил ампулу с лекарством – небрежно так, вроде как ненужную вещь из стола выбросить хотел, и свободной рукой задвинул ящик. Поднеся зажатую меж пальцев ампулу к глазам, Ани слегка встряхнул ее. Пять миллилитров запаянной в стекло чуть желтоватой жидкости, дарующей возможность жить спокойно еще десять малых циклов. Всего десять малых циклов – немного, если не думать о том, что они могут оказаться для тебя последними. Десять малых циклов, каждый из которых украден у кого-то, кто не смог купить очередную ампулу ун-акса.

Нет, Ше-Киуно никогда не чувствовал себя виноватым перед теми, кому было суждено превратиться в уродливых варков, потерять рассудок, сгнить заживо и лопнуть, подобно запущенному в стену перезрелому каскору. Даже в мыслях Ани не причислял себя к их числу. Он существовал сам по себе, в стороне от прочих людей, от города, в котором жил, по улицам которого должен был ходить. Он в полной мере воспринимал окружающий мир, но не считал себя его частицей. Мир не был добр к нему, так почему же он должен испытывать сострадание к кому бы то ни было? Ше-Киуно совершал свой путь сквозь Ночь, из пустоты небытия изначального к пустоте окончательного небытия. В отличие от тьмы, пустота не внушала ему страха, но, прежде чем погрузиться в нее, Ани необходимо было увидеть рассвет – единственный в его жизни. Чтобы дожить до рассвета, он должен использовать ампулу, которую держал в руке. И никаких угрызений совести.

Ше-Киуно достал из стола пневмошприц, привычным движением большого пальца откинул защелку приемной ячейки, вложил в нее ампулу, снова закрыл и оттянул поршень. Приложив конец шприца к предплечью, Ани прикрыл глаза и нажал на спуск.

Едва слышный хлопок воздуха, загнавший лекарство под кожу.

Все.

Никаких ощущений.

Порой Ше-Киуно даже хотелось чувствовать после инъекции боль, ну на худой конец хотя бы жжение в том месте, где был введен препарат. Так нет же – ничего! Поди угадай, ун-акс был в ампуле или же подкрашенная водица?

Ше-Киуно вынул из шприца использованную ампулу с раздавленной головкой, понюхал ее для чего-то и кинул в мусорную корзину. Шприц – на место, в стол, – до следующего раза. Теперь можно было и кредитку проверить.

Вложив пластиковый прямоугольник в контрольный кармашек бумажника, в котором еще оставалось несколько мелких купюр, Ше-Кентаро удостоверился в том, что стал богаче ровно на тысячу триста рабунов. Если разделить на сто, то получится счастливое число, соответствующее количеству детей, родившихся от брака властителя судеб Ку-Диока со смертной девой Торн из рода Ут-Крок. Ше-Киуно нравились древние боги и истории об их деяниях. Ортодоксальная церковь Ше-Шеола подобный интерес не одобряла, но Ше-Киуно не было до этого никакого дела, и он не собирался, подобно многим, создавать хотя бы видимость соблюдения основополагающих религиозных обрядов. Ка-митаров, пытавшихся всучить ему книгу То-Кабра по явно завышенной цене, а заодно предлагавших изгнать из квартиры призраков Ночи, Ше-Киуно гнал с порога, не стесняясь. А ежели изгнанный служитель культа Ше-Шеола нацеливался на то, чтобы пометить его дверь желтым крестом, Ше-Киуно показывал церковнику похожий на пистолет пневмошприц, после чего даже самый отчаянный ка-митар обращался в бегство.

Тысяча триста рабунов – более чем достаточно, чтобы не задумываться о том, как прожить десять малых циклов. Можно даже позволить себе поразвлечься – засесть часов на пять в каком-нибудь приличном кабаке, где играет живая музыка, выпить как следует и, может быть, познакомиться с какой-нибудь очаровательной представительницей противоположного пола, не отличающейся особой строгостью нравов. Да, пожалуй, так он и сделает. И не станет он думать о том, откуда взялись кредитка и лекарство. Пусть это будет просто чудо. Чудо, повторяющееся с периодичностью в десять малых циклов и ни разу за пятнадцать больших циклов не сбившееся с графика. А почему бы и нет, если другого объяснения все равно не существует? Если пытаться найти разумное объяснение происходящему, то следовало предположить, что, пока Ше-Киуно спал, некий таинственный благодетель незаметно проник в запертую квартиру, прокрался в спальню Ани, положил в стол кредитку и лекарство и так же тихо и незаметно ушел. Бред полнейший. Легче поверить в чудо. Или просто обо всем забыть.

Ше-Киуно поступил так, как делал на протяжении вот уже многих больших циклов, – захлопнул бумажник и сунул его в карман.

На кухне в микроволновке ждал остывающий завтрак, есть который Ани не собирался.

Неизвестный

Глава 3 Свет делает тьму контрастной.

Наверное, именно поэтому, когда идешь со стороны окраины, кажется, что Предрассветная улица расширяется, подобно устью реки, перед тем как влиться в площадь Согласия. Расположенная неподалеку от центра города улица, на которой размещались по большей части мастерские фотохудожников, небольшие видеосалоны, аптеки, книжные магазины и дорогие – очень дорогие! – магазины одежды, оставалась тихой и спокойной. Двухрядное движение почти не мешало прогуливающимся по ярко освещенным тротуарам компаниям и парочкам. Горожанам нравилось то, что на Предрассветной много красивых витрин, нравились добрые, улыбающиеся лица прохожих, нравились ровные, вымощенные булыжником мостовые, нравилось, как после дождя растекаются по ним лужи, а в лужах мерцают отсветы фонарей. Даже само название улицы – Предрассветная – казалось, несло в себе некий высший смысл: каждый из тех, кто отбивал каблуками свой собственный ритм на ее звонких мостовых, мечтал, конечно, о чем-то личном, но все они надеялись дожить до рассвета.

Именно сюда, в секторное управление са-турата на Предрассветной улице, ехал порой через весь город Ше-Кентаро, чтобы сдать отловленного варка, хотя мог сделать это в любом другом месте. Причина была достаточно веской для того, чтобы жечь бензин: в секторном управлении на Предрассветной работал не сказать чтобы друг, но хороший знакомый Ше-Кентаро. Старшего инспектора са-турата Торо Ше-Марно Ону знал без малого пятнадцать больших циклов – почитай, с тех самых пор, как начал варков собирать. Благодаря этому знакомству Ше-Кентаро не приходилось подолгу просиживать в канцелярии управления, заполняя кучу никому не нужных форм только ради того, чтобы получить причитающееся по закону вознаграждение.

В силу жизненной необходимости Ону то и дело приходилось иметь дело со служащими, приписанными к тем или иным деталям, а то и вовсе к запчастям впечатляюще огромной и дико неповоротливой государственной машины. В результате длительных наблюдений за этой особой породой людей Ше-Кентаро пришел к выводу, который вряд ли можно назвать оригинальным: чем ниже должность госслужащего, чем меньшими полномочиями он наделен, тем больше у него гонора и тем труднее иметь с ним дело нормальному человеку, привыкшему разговаривать на языке живых людей и ничего не смыслящему в канцелярской тарабарщине. Подсунет эдакий канцелярский чмур ничего не подозревающему посетителю анкету из ста сорока восьми пунктов, которую требуется аккуратно заполнить печатными буквами в строгом соответствии с образцом, а между тем заляпанный чернилами и затертый едва не до дыр образец упрятан под мутным поцарапанным листом плексигласа, так что разобрать на нем что-то практически невозможно, да к тому же вокруг толкутся еще человек десять, каждый с такой же анкетой в руках. Что, спрашивается, бедолаге делать? Естественно, идти на поклон все к тому же чмуру, вообразившему себя Ку-Тидоком новоявленным: кого хочу – казню, кого хочу – милую. И ведь хочешь не хочешь, все время приходится иметь дела то с бумажками, бесполезными и бессмысленными, то с людишками никчемными, бумажками этими распоряжающимися, поскольку все в целом это называется системой государственного управления, ма-ше тахонас ее к Нункусу!

В довершение всего рядовые са-тураты здорово недолюбливали таких, как Ше-Кентаро. Пареньки из глухих провинций, лишь недавно ступившие на мостовые Ду-Морка, почему-то были уверены в том, что премиальные ловцов – это деньги, которые могли бы оказаться в их карманах. Ясное дело, считать чужие деньги все мастера. Вот только взялся бы кто из этих умников в униформе по доброй-то воле за ту работу, что тащили на себе ловцы? То-то и оно! Одно дело – начистить физиономию мальчишке, стащившему радиоприемник из машины, и совсем другое – с варком дело иметь, которому по сути-то и терять уже нечего. Не одному Ше-Кентаро доводилось слышать истории о ловцах, подцепивших болезнь Ше-Варко. Одних варки кусали, других царапали, а Ше-Лойхо, с которым Ону был знаком семь больших циклов, заболел после того, как слюна плюнувшего ему в лицо варка попала на слизистую глаза.

В секторном управлении са-турата на Предрассветной улице все вопросы решались легко и просто. Ше-Кентаро сдавал варка дежурным, расписывался в ведомости и выходил на улицу. Минут через десять-пятнадцать к нему подходил старший инспектор Ше-Марно и вручал конверт с деньгами. Порой Ше-Кентаро удивлялся, с чего это вдруг Ше-Марно делает ему поблажки? Ведь если бы ко всем ловцам было такое отношение в управлении на Предрассветной, так все они только здесь бы и толклись. Ону вопросов на сей счет никогда не задавал – не страдал Ше-Кентаро чрезмерным любопытством, которое, как известно, не одну живую тварь сгубило, – а Ше-Марно вел себя так, словно для него все это в порядке вещей. Так все оно и шло: Ше-Кентаро доставлял в управление варков, а Ше-Марно аккуратно и без проволочек выплачивал ему премиальные.

Небольшое трехэтажное здание управления са-турата располагалось во внутреннем дворике позади магазина готовой одежды. Дорогой, надо сказать, магазин. Ше-Кентаро как-то зашел в него, рассчитывая купить новую куртку взамен той, что после доставки в управление очень уж несговорчивого варка пришлось выкинуть, да вскоре вышел, озадаченно затылок почесывая. На Предрассветной все магазины недешевы – такой уж район, излюбленное место отдыха горожан с достатком, – но то, что Ше-Кентаро увидел в магазине одежды, превосходило все разумные пределы. Впрочем, все зависит от начальной точки отсчета – что принимать за показатель разума? Ше-Кентаро сам определил для себя те границы, в которых надеялся удержаться, несмотря на ежедневный кошмар, в каком приходилось жить. Но, может быть, это и есть самое настоящее безумие, которое ловцу приходится принимать за норму только потому, что он не в состоянии из него выбраться? Что, если адекватно оценивать происходящее вокруг способен лишь тот, кто не задумываясь выкладывает за брюки, которые, быть может, и не наденет ни разу, сумму, что Ше-Кентаро получает за двух доставленных в управление варков? Мир, погруженный во тьму, выворачивает наизнанку все привычные представления, делает простое сложным, абсурдное – возможным, нелогичное – понятным всем и каждому.

Приезжая в управление са-турата на Предрассветной, Ше-Кентаро оставлял машину на служебной стоянке. Это тоже была привилегия и еще одна причина, по которой Ше-Кентаро предпочитал сдавать варков старшему инспектору Ше-Марно. В другом управлении са-турата дежурный ни за что не позволит ловцу поставить свою машину на служебную стоянку. Приходится парковаться на платной автостоянке и с полквартала тащить упирающегося варка, делая при этом вид, что не замечаешь презрительных, а то и откровенно ненавидящих взглядов прохожих. Или же ставить машину у тротуара, зная, что, вернувшись, непременно встретишь возле нее довольно ухмыляющегося са-турата из того же самого управления, в котором ты только что побывал, мечтающего лично вручить тебе квитанцию штрафа за неправильную парковку.

Вот тоже парадокс – в отношении са-туратов гражданское население настроено вполне терпимо. Конечно, всенародная любовь к са-туратам была всего лишь мифом, что, выполняя госзаказ, упорно пытались вживить в умы и души граждан работники средств массовой информации. Про са-туратов рассказывали анекдоты, но насмешка – это ведь еще не презрение и уж тем более не проявление враждебности. Ловцам же постоянно приходилось сталкиваться и с тем и с другим. Порой Ше-Кентаро думал, все дело в том, что в своей серой униформе все са-тураты на одно лицо. А если шлемы защитные с забралами нацепят, – иначе они на операцию и не выезжают, – так и вовсе лица не разглядеть. Ну как, скажите на милость, можно ненавидеть серую безликую однородную массу? Ловец же – вот он, стоит перед всеми с открытым лицом. Стыдиться ему нечего, потому что он честно зарабатывает свои деньги, выполняя работу, за которую возьмется далеко не каждый. Да, несомненно, работа у ловца не в пример грязнее, нежели у са-турата, так ведь и результативность ее не в пример выше. Если бы не ловцы, варки давно бы уже заполонили Ду-Морк. Ше-Кентаро даже думать не хотел, сколько он один их собрал за истекший большой цикл. Но с каждым циклом варков в столице становилось все больше. Что происходило в провинциях, достоверно известно не было. Во всяком случае, Ше-Кентаро информацией на сей счет не располагал. Да его это не очень-то и занимало. Есть больные, так будут и ловцы – вот и весь сказ. А как же иначе?

И все равно, хотя управление са-турата на Предрассветной улице не было похоже на другие, Ше-Кентаро предпочитал не задерживаться там дольше необходимого. Сдал варка, заполнил все необходимые бумаги – и на выход. Двор управления, обнесенный невысоким забором, ярко освещен софитами, как площадка для той-пена, фонарных огней, освещающих подъезды соседних домов, почти не видно, потому и кажется, что тьма за забором непроглядная, как выросший до гигантских размеров чернильный монстр. В детстве Ше-Кентаро пририсовывал множество щупальцеобразных конечностей кляксам, то и дело забиравшимся в его ученические тетради, а после жаловался, что это чернильные монстры мешают ему заниматься. Вот и сейчас – стоишь на ярко освещенном крыльце управления, а из-за забора на тебя пялит безумные глаза притаившийся в темноте чернильный монстр. Только и ждет, чтобы схватить. И если вдруг когда-нибудь все софиты разом погаснут…

Ше-Кентаро сбежал с крыльца, быстро, но все же стараясь, чтобы это не было похоже на позорное бегство, пересек двор, не глядя, сунул в руки дежурному разовый пропуск и выбежал за ворота. Тугой резиновый обруч, сдавивший грудь, растянулся, ослаб, сделался почти незаметным. Ше-Кентаро нырнул в подворотню и выбежал на главную улицу. Странно, но страх темноты, персонифицированный в образе чернильного монстра, охватывал Ону только при выходе из здания управления са-турата. Вероятно, все дело в том, что, когда он тащил в управление варка, думать приходилось совсем о другом. Например, о том, как глянула на тебя та симпатичная девушка с длинными светлыми волосами, гладко зачесанными назад, когда ты входил в подворотню, волоча за собой плачущего мужчину со скованными руками. Интересно, что она подумала? Тут многое имеет значение. Например, известно ли ей о секторном управлении са-турата, прячущемся во дворике позади модного магазина? А еще заходила ли она когда-нибудь в этот магазин? Кстати, сам ты на ее месте что подумал бы?…

Ше-Кентаро вышел на улицу, освещенную яркими радостными огнями. Светом заливали проезжую часть и тротуары фонари, похожие на странных гигантских насекомых, с высоты своего огромного роста удивленно наблюдающих за людьми, мельтешащими у них под ногами. Разноцветными огнями мерцала рекламная иллюминация в окнах магазинов. Люди, проходившие мимо Ону, держали в руках разноцветные бумажные фонарики или выбрасывающие снопы ярких искр шутейские огни. И каждый, с кем случайно встречался взглядом Ше-Кентаро, приветливо ему улыбался. Конечно, ведь сейчас они не видели в нем ловца варков. Он был только прохожим, по какой-то непонятной для окружающих причине выпавшим из потока гуляющих. И все же Ону потребовалось какое-то время для того, чтобы прийти в себя и тоже начать улыбаться в ответ.

Все было хорошо.

Очень хорошо.

Удивительно хорошо.

Настолько хорошо, что это казалось невозможным.

А потому вызывало настороженность.

Ше-Кентаро знал, что улыбка, которой он одаривал весело машущие ему фонариками влюбленные парочки, была искусственной. Вымученной. Улыбка была привычной маской, за которой ловец прятал свое истинное лицо, хотя и сам не знал, от кого и зачем. Или все же знал, но не желал самому себе признаться?…

Продолжая растягивать губы в резиновой улыбке, похожей на ту, что малюет на своем лице клоун, которого через пару минут на арене станут бить палкой, чтобы рассмешить заплатившую за представление публику, Ше-Кентаро затравленно глянул по сторонам. Проще всего вернуться домой, запереться в квартире, включить музыку так громко, чтобы не слышать, как соседи станут стучать в стену, не раздеваясь, упасть на кровать, уставиться в потолок и пролежать так малый цикл. А может быть, и два. Пока не захочется есть. А аппетит после работы с варками пропадает надолго.

Но прежде следовало дождаться инспектора Ше-Марно, который должен принести конверт с премиальными. Они договорились встретиться у дверей управления, но, выйдя на улицу и не увидев Ше-Кентаро, инспектор догадается, где его искать. За большие циклы их знакомства такое уже случалось не раз. Но ни разу инспектор Ше-Марно не спросил Ше-Кентаро, почему он не дождался его в условленном месте. Может быть, ему это просто неинтересно? Ше-Кентаро придерживался именно такой версии, потому что ему очень хотелось в это верить. Ону дорожил добрыми отношениями со старшим инспектором Ше-Марно и надеялся, что тот никогда не станет задавать ему вопросы, на которые он не хочет отвечать. Казалось бы, как все просто. Но на самом деле нет ничего более сложного, не поддающегося взвешенному анализу и беспристрастной оценке, чем отношения между людьми.

Ше-Кентаро прошел мимо сияющей витрины, в которой были выставлены огромные двуручные вазы и устрашающих размеров кувшины с тонкими длинными горлышками, напоминающие диковинных птиц, которых Ону видел в книге по истории. Если верить учебнику, до Первого великого затемнения такие птицы обитали на континенте Кен-Ино. В те времена в Кен-Ино жили не только удивительные птицы с длинными изогнутыми шеями – название их Ше-Кентаро, как ни старался, не мог вспомнить, – но и люди. Много людей. История гласит, что жители Кен-Ино нередко устраивали набеги на Кен-Ове, переправляясь через разделявший их океан на огромных кораблях с рядами пушек по обоим бортам, позволявшими обстреливать прибрежные крепости. Трудно сказать, что они искали в чужой земле.

Как-то раз Ше-Кентаро смотрел по телевизору передачу, в которой высказывалось предположение, что астрономы Кен-Ино каким-то образом умудрились заранее вычислить дату Первого великого затемнения, после чего верховный ва-цитик Кен-Ино бросил все свои силы на завоевание Кен-Ове – единственного места на всей планете, где у людей был шанс выжить. Но Кен-Ове, не обладавший таким же мощным боевым флотом, как у Кен-Ино, выдержал многолетнюю осаду и победил в решающей битве, ценой которой, как оказалось, была жизнь нации. Правда, поговаривали, что победа была одержана не за счет беззаветной доблести воинов Кен-Ове, а благодаря налетевшему внезапно урагану.

Не виданный по своей силе шторм, пять малых циклов кряду бушевавший на всем южном побережье Кен-Ове, потопил или выбросил на берег большую часть вражеских кораблей, доставивших главные ударные силы Кен-Ино. У противника уже не оставалось времени, чтобы собрать новый флот для штурма неприступных берегов Кен-Ове. Наступило Первое великое затемнение, и государства Кен-Ино не стало. А Кен-Ове, в несколько раз уступавшее своему великому соседу как по размерам, так и по численности населения, выжило. И продолжает жить, несмотря на то что, вопреки заявлениям оптимистов, День и Ночь так и не сделались короче. Кто так распорядился – судьба или история? Впрочем, какое это сейчас имеет значение? Ночью Кен-Ино скован льдами, Днем превращается в раскаленную пустыню. Ни одна из восьми экспедиций, побывавших в Кен-Ино, не смогла обнаружить никаких признаков жизни. Судя по документам, обнаруженным в столице Кен-Ино, все его жители погибли в Первое великое затемнение.

Но, глядя на вазы и кувшины, казавшиеся вырезанными из гигантских осколков стекла горных духов, что добывали в Та-Пардитских горах, Ше-Кентаро думал не о тех, кто умер, не дожив до наступления нового Дня, а о том, для чего стоят здесь эти сосуды. Чтобы привлечь внимание праздно гуляющей публики, или же они действительно выставлены на продажу? Всякий раз, проходя мимо этой витрины, Ше-Кентаро задавал себе один и тот же вопрос. И каждый раз не находил ответа. Можно было зайти в магазин, чтобы поинтересоваться выставленными в витрине изделиями, но Ше-Кентаро опасался, что, когда услышит цену уникальных изделий, вид у него будет невообразимо глупый. Оказаться поставленным в глупое положение, когда чувствуешь себя абсолютно беспомощным и не можешь вразумительно ответить на заданный тебе вопрос, не потому, что не знаешь ответа, а потому, что мысли разбегаются в разные стороны, точно грызлы по углам, – Ше-Кентаро боялся этого больше, чем быть запертым в одной клетке с вот-вот готовым лопнуть варком.

На углу здания стояла палатка торговца горячим джафом, украшенная по углам гнутыми стеклянными трубками, по которым время от времени пробегали разноцветные огни. Джаф у него, как и все на Предрассветной, стоил едва ли не вдвое дороже, чем в любом другом месте. Но зато напиток, как и положено, подавался в парпаре – сосуде овальной формы, сделанном из теплоизоляционного пластика, с небольшим отверстием в верхней трети, куда вставляется раздавленная на конце соломинка, чтобы крупинки распаренного джафа не попадали в рот. Прежде в качестве сосудов для традиционного напитка жителей Кен-Ове использовали вычищенную скорлупу парпаровых орехов – отсюда и происходит название. Но нынче такой увидишь разве что только в музее. Или в доме какого-нибудь невозможно богатого сноба, не знающего, куда деньги девать. Даже на официальных приемах в резиденции ва-цитика джаф подавали в пластиковых парпарах. Хотя скорее всего делалось это не в целях экономии, а для того, чтобы не раздражать понапрасну потенциальных избирателей.

Взяв предложенный ему парпар, Ше-Кентаро сделал шаг в сторону и остановился на границе света и тени. Тень была бледная, едва приметная, не внушающая не то что страха, а даже легкого беспокойства, но все равно Ону старался держаться от нее в стороне – срабатывал не разум, а инстинкт. Поймав губами соломинку, Ше-Кентаро осторожно потянул напиток. Джаф оказался что надо: чуть горячее – и можно обжечься, немного прохладнее – и не почувствуешь густого терпкого вкуса настоящего джафа. И сахара было добавлено точно в меру – только чтобы слегка ослабить смолянистую горечь, но не полностью подавить ее. Ше-Кентаро сделал глоток и довольно улыбнулся. Удивительный напиток джаф. Казалось бы, ничего особенного, просто горячий отвар перетертой в пыль древесной коры, а выпьешь – и сразу жизнь другой кажется. Сердце радуется непонятно чему, а душа как будто радостно повизгивает, точно приласканный щенок. Или только он один, Ше-Кентаро, это чувствует, а другие пьют джаф, просто чтобы жажду утолить или согреться в ненастный день? Вот бы спросить у кого.

Не вынимая соломинки изо рта, Ше-Кентаро скосил взгляд на невысокого мужчину плотного телосложения, ожидавшего у окошка палатки, когда ему приготовят джаф. Лицо у мужчины красное, очень недовольное. Дышит тяжело, как будто бежал к палатке с джафом, и то и дело вытирает платком коротко стриженный затылок. Было в нем что-то неприятное. Быть может, та нервозная суетливость, с которой он постукивал пальцами по прилавку, как будто желал таким образом поторопить готовившего джаф парня? Или то, как он неловко переступал с ноги на ногу? Глядя на него, можно решить, что он пытается сохранить равновесие, стоя на зыбкой, уплывающей из-под ног почве. Как бы там ни было, спрашивать у потного толстяка, чем ему нравится джаф, Ше-Кентаро не стал. Да и что мог сказать ему этот тип? В лучшем случае какую-нибудь банальность. В худшем – гадость. И в любом случае он будет прав – не пристало приличному гражданину приставать к незнакомцу с глупыми вопросами.

Ше-Кентаро повернул в сторону улицы, собираясь вернуться к ведущему во двор проулку, и едва не столкнулся со старшим инспектором Ше-Марно.

– Джаф попиваешь? – улыбнулся инспектор.

Ше-Кентаро улыбнулся в ответ – растерянно и немного смущенно. Обычно он внутренне готовился к встрече со старшим инспектором – придумывал слова, которые нужно будет сказать, когда тот протянет ему конверт с деньгами, подбирал соответствующее выражение лица, еще парочку расхожих фраз, что непременно следовало произнести, прежде чем расстаться, но сегодня Ше-Марно застал его врасплох, когда Ону думал совершенно о другом.

– Твое, – Ше-Марно протянул Ону плотный синий конверт.

Ше-Кентаро взял конверт свободной рукой, помял его пальцами и сунул во внутренний карман куртки.

– Пересчитывать не будешь? – без улыбки спросил инспектор.

Ше-Кентаро отрицательно мотнул головой и, чтобы как-то оправдать свое молчание, принялся старательно тянуть джаф через соломинку. Но, когда Ону оторвался от торчащей из парпара соломинки, Ше-Марно все так же стоял рядом и смотрел на него. Странный взгляд у инспектора. Очень странный. Ше-Кентаро предпочел бы, чтобы Ше-Марно смотрел на него насмешливо, но нет, взгляд инспектора спокоен и сосредоточен. Знать бы, о чем он сейчас думает?

– Джаф нужно пить, пока он горячий, – произнес Ше-Кентаро смущенно, словно оправдываясь за что-то, чего и сам не понимал.

– Верно, – коротко кивнул Ше-Марно. – Иначе не возрадует он душу.

Принявшийся было снова за джаф, Ше-Кентаро от удивления едва не поперхнулся – инспектор почти в точности повторил его мысли. От неожиданности такого совпадения Ону даже не обратил внимания на то, что Ше-Марно всего лишь процитировал строчку из известного стихотворения, которое в школе учил каждый. А Ше-Марно словно ничего и не заметил – полез в карман, достал бумажник.

– Тебе еще парпар взять?

Ше-Кентаро вконец растерялся. Парпар, что держал он в руке, почти опустел, допить можно было одним глотком, и, в принципе, Ону был не прочь выпить еще джафа. Но предложение Ше-Марно было слишком уж необычным. С чего бы вдруг старшему инспектору секторного управления са-турата угощать ловца варков?… Хотя если подумать, то почему бы, собственно, и нет? Сейчас они не инспектор и ловец, а просто знакомые, мирно прогуливающиеся по залитой разноцветными огнями иллюминации Предрассветной улице. Они сейчас ничем не отличаются от прочих прохожих.

– Ну так что? – Ше-Марно помахал зажатой между пальцами синей купюрой в десять рабунов.

Чувство настороженности, давно уже ставшее привычным и включавшееся почти автоматически, стоило Ше-Кентаро выйти за порог своего дома, надежно блокировало все остальные нервные реакции. Да, Ше-Кентаро был не прочь выпить еще парпар джафа. Да, Ше-Марно был ему приятен, и компания старшего инспектора была интересна Ону. Но подсознание тут же выбрасывало предательский вопрос: с чего это вдруг инспектор са-турата приглашает ловца выпить с ним джафа? Ше-Кентаро быстро перебрал в уме все возможные варианты и не нашел ничего, от чего можно было бы оттолкнуться. Так что же ответить на предложение Ше-Марно? Ону всегда старался работать чисто, не нарушая явно правил, установленных для ловцов. Незарегистрированный парализатор и баллончик с антисептическим спреем, купленный у барыги, Ше-Кентаро предусмотрительно оставил в машине. В карманах у него только бумажник и удостоверение личности. Да, еще конверт, что вручил инспектор. В любом случае разумно было бы отказаться от предложения Ше-Марно, дабы не искушать судьбу, которая и без того не слишком-то благосклонна к ловцам варков. Но для отказа требовался благовидный предлог. А Ше-Кентаро как назло не мог ничего придумать – импровизации всегда давались ему с трудом и чаще всего получались какими-то вялыми и неубедительными. В конце концов Ону непременно бы что-нибудь да придумал, но Ше-Марно ни на секунду не выпускал его из-под контроля.

– Эй, Ону, ты, часом, не заснул? – Синяя банкнота порхала по воздуху перед глазами, не позволяя сосредоточиться ни на чем другом и, по сути, не оставляя Ше-Кентаро выбора.

Ону одним глотком допил джаф, кинул парпар в корзину для мусора и суетливо полез в конверт за деньгами.

– Э, нет, оставь. – Инспектор ловко спрятал банкноту в кулак и легонько толкнул Ше-Кентаро в плечо. – Я угощаю.

Ше-Кентаро не успел ничего ответить – снова начал сортировать слова, пытаясь выбрать нужные, а Ше-Марно уже расплачивался с продавцом джафа. Ону быстро огляделся – как в квартире варка, когда нужно первым делом определить источники потенциальной опасности и наметить путь к отступлению. В данной ситуации это не имело никакого смысла, но опять-таки сработал не то профессиональный навык, не то природный инстинкт: если чувствуешь опасность, нужно первым делом думать о том, куда бежать.

– Прошу, – Ше-Марно с улыбкой протянул Ону парпар со свежесваренным джафом.

– Спасибо, – поблагодарил Ше-Кентаро.

Инспектор сделал глоток. Глядя на него, Ше-Кентаро также поднес соломинку к губам.

– Может быть, пройдемся? – предложил Ше-Марно и взглядом указал в сторону площади Согласия.

Место, где они стояли, и в самом деле было не очень удобным. Шумный поток гуляющих обтекал их, прижимая к стеклянной витрине, в которой мелькали разноцветные огни – так часто и так ярко, что рябило в глазах. Отказываться было просто глупо, поэтому Ше-Кентаро ничего не ответил, лишь плечом дернул: мне, мол, без разницы. Ше-Марно едва заметно улыбнулся, переложил парпар в левую руку, правой деликатно взял Ону за локоток, и они зашагали не спеша вниз по улице, туда, где разливалось озеро света, которое они собирались переплыть.

– У меня же машина! – спохватился вдруг Ше-Кентаро. – Я ее на стоянке оставил!

– Так что ж с того? – мягко улыбнулся инспектор. – Это же стоянка управления са-турата.

– Так те же са-тураты… – начал было Ше-Кентаро.

– Ничего с твоей машиной не случится. – Ше-Марно поплотнее прижал локоть спутника и доверительным тоном добавил: – Я отвечаю.

Пользуясь тем, что в свободной руке у него был парпар с джафом, Ше-Кентаро ухватился за спасительную соломинку. Ону не понимал, какого ответа ждет от него Ше-Марно, но полагал, что, пока пьет джаф, молчание его по крайней мере не выглядит невежливым. Джаф, хотя и горячий, почему-то показался Ше-Кентаро совершенно безвкусным. А толпа, слева и справа обтекавшая гуляющих под руку инспектора и ловца варков, уже не выглядела праздничной. Теперь Ше-Кентаро казалось, что каждый из тех, чьи лица на мгновение возникали перед ним и снова растворялись в многоликой людской массе, пришел сюда для того, чтобы решить какой-то очень важный, не терпящий отлагательства вопрос. Иначе почему в их быстрых, суетливых, а порой даже нервных взглядах сквозит только озабоченность, слегка оттененная тоской? Почему все они так напряжены? Ма-ше тахонас, чего все они боятся? Они же свободные люди! И наверняка каждый, кого ни спроси, свято верит в то, что никогда и ни за что, ни при каких обстоятельствах не подцепит болезнь Ше-Варко. Естественно! Ше-Варко – это болезнь низов, где скапливаются исключительно отбросы общества! Во всяком случае, такова официальная версия, утвержденная Министерством гражданского здоровья. Но ловцы-то знают, что это не так. Однако все как один держат язык за зубами – нет такого ловца, что любил бы болтать о своей работе. Интересно вам было бы послушать о том, как лопается распухший варк?

– Ты давно работаешь ловцом?

И вновь Ше-Кентаро не сразу нашел, что ответить, – настолько созвучным его мыслям оказался заданный инспектором вопрос. Какое ему дело до работы ловца? Ше-Кентаро ухватился губами за соломинку – из пустого парпара раздался характерный звук. Ше-Марно взял из руки Ше-Кентаро опустевший парпар и поставил его на край лотка, мимо которого они проходили. Лоточник удивленно посмотрел сначала на парпар, потом на Ше-Марно, но так ничего и не сказал.

– Хочешь? – инспектор протянул Ше-Кентаро свой парпар, в котором еще оставался джаф.

– Нет, спасибо, – отрицательно мотнул головой Ону.

– Я спросил тебя о твоей работе, – напомнил Ше-Марно.

– Ну… – замялся Ше-Кентаро, сам не зная почему. Интерес, что проявлял к работе ловца Ше-Марно, казался странным, но в то же время вопрос его как будто не таил в себе никакого подвоха. Быть может, он просто старается поддержать беседу? – Пятнадцать больших циклов… Что-то около того.

– Девятнадцать, – уточнил Ше-Марно.

Ше-Кентаро искоса глянул на инспектора. Ше-Марно смотрел не на собеседника, а на застекленную витрину, в которой были выставлены муляжи животных и птиц. Не так давно, непонятно, с чего вдруг, возникла мода украшать квартиры подобными изделиями. Ше-Кентаро это казалось проявлением древней первобытной дикости. Но свое мнение он, как обычно, держал при себе. В конце концов, никому нет дела до того, что думает по тому или иному поводу ловец варков. И все же – Ше-Марно точно знал, сколько больших циклов Ше-Кентаро тянет работу ловца. Выходит, специально наводил справки?

– Что ты хочешь знать, уважаемый?

Ше-Марно перевел взгляд на Ону. И улыбнулся – светло, как разве что только дети и умеют.

– Правду ли говорят, что опытный ловец может по внешнему виду определить человека с болезнью Ше-Варко, даже если он заразился всего несколько малых циклов тому назад и сам не знает, что болен?

– Нет, – отрицательно качнул головой Ше-Кентаро.

– Но тебе ведь доводилось слышать об этом?

– Конечно, – не стал отпираться Ше-Кентаро. – Я даже пару раз встречал людей, которые утверждали, что обладают такой способностью. Только при проверке все они ошибались в десяти случаях из десяти.

– То есть, – инспектор прищурился, как показалось Ону, слегка недоверчиво, – в работе ловца нет ничего сверхъестественного?

– Обычная работа, – равнодушно пожал плечами Ше-Кентаро. – Не лучше и не хуже любой другой, за которую платят деньги.

– Ну да, ну да. – Инспектор быстро и коротко кивнул – раз и еще раз. – Каждый выбирает работу…

Ше-Марно осекся, не закончив фразы, – видно, сообразил, что едва не выдал банальную сентенцию, которая в данной ситуации могла обернуться откровенной глупостью.

– Порой так случается, что у нас просто нет выбора. – Улыбка на губах инспектора была не то извиняющейся, не то ободряющей. – Так ведь, Ону?

Ше-Кентаро неопределенно пожал плечами и что-то невнятно промычал. Он все еще не мог понять, к чему инспектор завел этот разговор? К чему эта прогулка по людной улице? Сколько раз Ону должен сказать «нет», чтобы Ше-Марно наконец отвязался от него?

– Нет, – угрюмо произнес Ше-Кентаро.

Решительно выдернув локоть из-под руки инспектора, Ону поднял воротник куртки, хотя на улице не было холодно, и глубоко засунул руки в карманы мятых брюк темно-бирюзового цвета – одно время в таких красовалась едва ли не половина Ду-Морка. Нынче мода уже не та. Ну и Хоп-Стах с ними всеми – у Ше-Кентаро своя голова на плечах! Понравились брюки, да и цена устраивала, – вот и купил!

– Нет? – удивленно посмотрел на Ше-Кентаро инспектор. – Что значит «нет»?

– «Нет» значит «нет», – все так же мрачно отозвался Ше-Кентаро.

– «Нет» значит «нет», – как будто в задумчивости повторил следом за ним Ше-Марно. И тут же снова улыбнулся: – Исчерпывающее объяснение.

Ше-Кентаро тяжело и медленно потянул носом воздух – точно флох перед дракой, когда ту-катор размахивает у него перед носом желтой тряпкой.

– Успокойся, Ону. – Инспектор осторожно, почти нежно коснулся кончиками пальцев локтя Ше-Кентаро. – Я тебе не враг.

Кто же ты тогда? – хотел было спросить Ше-Кентаро, но смолчал: в будущем ему еще не раз придется обращаться к инспектору Ше-Марно, чтобы быстро и без проволочек оформить доставленного варка. А вопрос был отнюдь не праздный – Ше-Кентаро все сильнее нервничал, ожидая, когда же наконец Ше-Марно перейдет к делу.

А инспектор молчал.

И вот так, молча, они дошли до конца Предрассветной улицы. Площадь Согласия переливалась разноцветными огнями, словно огромный сказочный корабль, на котором Ше-Тварх пересек море вечной тьмы, чтобы найти страну, где нет дня, но нет и ночи, где люди не рождаются, но и не умирают, где никто не знает, что такое добро, потому что все давно забыли, что такое зло. Бесконечный поток машин плавно обтекал большое прямоугольное здание Выставочного зала ва-цитика, в котором можно было увидеть самые претенциозные и невыразительные работы современных художников. Чуть дальше – комплекс правительственных зданий, в незапамятные времена, еще до Первого великого затемнения, обнесенный высоченной стеной и не так давно, уже при нынешнем ва-цитике, перестроенный, так что теперь издали он был похож на выросший из-под земли гигантских размеров кристалл медного купороса. Слева невообразимо дорогой отель «Ду-Морк», вокруг которого щедрыми пригоршнями разбросаны увеселительные заведения на любой вкус – резвись, коли при деньгах!

Ше-Марно подошел к самому краю тротуара, – машины проносились мимо него, едва не цепляя боковыми зеркалами, – заложил руки за спину и медленно качнулся с носков на пятки. Ше-Кентаро стоял в шаге позади него, ожидая, что последует за этой прелюдией. Инспектор обернулся и недовольно, но одновременно как-то дурашливо, вроде как и не всерьез вовсе, наморщил нос.

– Не нравится мне здесь.

Ну и что с того? – подумал Ше-Кентаро. Зачем пришли-то, если не нравится? Вслух же он произнес только одно слово:

– Нормально.

На лице инспектора на мгновение появилось игривое выражение, будто он собирался передразнить Ше-Кентаро. Но вместо этого он подошел к Ону и по-приятельски хлопнул по плечу.

– В двух шагах отсюда есть славный подвальчик. Держат его трое братьев – выходцы из Та-Пардита. Обстановка там спокойная, кухня домашняя, а цены вдвое ниже, чем в других окрестных заведениях.

– Так не бывает, – качнул головой Ше-Кентаро.

– Поверь мне.

– Так не бывает, – уперто повторил Ше-Кентаро.

– Мне там делают специальную скидку. – Ше-Марно улыбнулся. – Как постоянному клиенту.

Ше-Кентаро хмыкнул и снова качнул головой.

– Ну так что, зайдем?

– Что? – Взгляд у Ону был еще более непонимающим, чем интонация.

– Зайдем, говорю, в подвальчик? – Улыбка Ше-Марно растеклась поперек лица, так и лучившегося дружелюбием. – Посидим, выпьем малость, поболтаем.

– О чем? – насторожился Ше-Кентаро.

– Ну? – удивленно вскинул брови Ше-Марно. – Неужели нам не о чем поговорить?

– Нет, – отрицательно качнул головой Ону.

– Да неужели? – сделал вид, что страшно удивлен, инспектор.

– Нет, – на этот раз Ше-Кентаро еще и отрицательный жест рукой сделал.

– Кончай, Ону. – Лицо Ше-Марно приобрело серьезное выражение. – Можно подумать, у тебя сейчас полно дел.

– Мне домой надо.

– Тебя там семья ждет?

Ше-Кентаро прикусил губу.

– Нет у тебя семьи, Ону, – тихонько, можно сказать, деликатно усмехнулся Ше-Марно. – Никого у тебя нет, друг ты мой дорогой.

Сказал – и, повернувшись к Ше-Кентаро спиной, не спеша зашагал вдоль проезжей части. Он шел, не оглядываясь, точно был уверен, что Ону непременно последует за ним. И, если Ше-Марно действительно так думал, то он не ошибся – помедлив секунду-другую, Ше-Кентаро поплелся за ним следом. А, собственно, что еще ему оставалось? Теперь уже его желание не играло никакой роли. Ше-Кентаро необходимо было узнать, о чем собирался поговорить с ним инспектор. И, ма-ше тахонас, Ону не ожидал от этого разговора ничего хорошего. Изъяви старший инспектор са-турата желание получать процент с каждой премиальной выплаты ловца, – это стало бы для них обоих наилучшим выходом из сложившейся ситуации. Ше-Кентаро уже думал об этом и, если бы аппетит инспектора не был безграничным, дал бы согласие на сделку. Но нет, на уме у Ше-Марно, похоже, было что-то совсем другое.

Перейдя узенькую улочку, параллельно с Предрассветной вливающуюся в площадь Согласия, Ше-Марно остановился и посмотрел через плечо на угрюмо тащившегося следом за ним Ше-Кентаро. Ону показалось, что он заметил на лице инспектора торжествующую усмешку, хотя, конечно, это могли быть только отсветы разноцветных огней, освещавших лоток, с которого шла бойкая торговля огненными фонтанчиками, искристыми свечами и прочей пиротехникой.

Когда Ше-Кентаро поравнялся с инспектором, Ше-Марно снова подхватил его под локоть и быстро, настойчиво, не давая времени сосредоточиться и как-то выразить свое недовольство, повлек Ону за собой мимо гуляющей публики, веселой, не понимающей, что происходит вокруг, мимо слепящих фар проносящихся по площади машин, мимо ярко освещенных витрин, мимо разноцветных лампочек на лотках торговцев джафом и прочей снедью, – вдаль от света и огней, во мрак ночи!

Увидев тень, собравшуюся прыгнуть на него из темного проулка, Ше-Кентаро почувствовал, как похолодели его ладони. Автоматическим движением Ону сунул свободную руку в карман, трясущимися пальцами поймал упаковку стимулятора, крепко сжал ее и вдруг с ужасом понял, что в пластиковой полоске не осталось ни единой капсулы. О, Нукус, когда же он проглотил последнюю?

– Держи себя в руках, Ону, – крепче прижал его локоть к своему боку Ше-Марно.

– Что? – едва слышно пролепетал Ше-Кентаро.

Тени, обступившие его со всех сторон, закрывали обзор. Он уже не видел, куда ведет его Ше-Марно. И почти не помнил, с чего вдруг решил пойти куда-то вместе с инспектором.

– Держи себя в руках! – громче, требовательнее повторил Ше-Марно.

– Ма-ше тахонас, – совсем уж невпопад ответил Ше-Кентаро.

– Тахонас, тахонас, – быстро и безразлично согласился инспектор.

Абсолютно утратив ощущение собственного тела, Ше-Кентаро не мог даже представить, как он выглядит сейчас со стороны. Удается ли ему хотя бы самостоятельно переставлять ноги или инспектор тащит его за собой, точно набитую ватой тряпичную куклу? Лишь крошечный участок сознания Ше-Кентаро отчаянно цеплялся за краешек ускользающей реальности.

– Как ты находишь своих варков, Ону? – Голос Ше-Марно звучал приглушенно, смазанно, едва слышно, будто между ним и Ше-Кентаро был набит толстый слой плотной стекловаты. – Честно, а? Просто вылавливаешь их из толпы? – Сквозь заполняющий уши монотонный гул, похожий на многократно усиленный и искаженный вибровокоодерами шум прибоя, Ше-Кентаро различил сдавленный смешок инспектора и сразу представил, как тот покачал при этом головой – недоверчиво, почти с насмешкой. Ону даже сумел удивиться – чего смеяться-то, он сам никогда не говорил такого. – Не верю…

Ужас выползал из темных провалов между домами и, стелясь, беззвучно скользил по черному асфальту. Ше-Кентаро никогда не выходил из дома без непочатой упаковки ун-акса. Если упаковка в кармане оказалась пустой, значит, другую он оставил в машине. Он ведь не собирался на прогулку, просто хотел дождаться инспектора, получить деньги и поехать домой… Почему инспектор не боится темноты? Заранее, зная, куда пойдет, наглотался ун-акса или же, в отличие от Ше-Кентаро, не страдал никтофобией?… Насколько же он старше Ше-Кентаро? На пять-семь больших циклов… И что это значит?… Ровным счетом ничего… Инспектор мог ничего не знать о страхах Ше-Кентаро. В таком случае будет лучше, если он ничего о них и не узнает. Но если знал… Получается, он намеренно потащил Ону через темный проулок, хотя наверняка имелся и другой путь. Какому идиоту может прийти в голову открывать кабак в таком месте, которое многие предпочтут обойти стороной?…

Что дальше?…

Дальше привычная логика изменяла Ше-Кентаро. Стараясь удержать в повиновении тело, он терял контроль над мыслями, которые текли куда им вздумается, плавно огибая тревожившие Ше-Кентаро вопросы. Ну, тут уж ничего не попишешь. А если и напишешь, то не прочтешь. Да и кому нужно разбирать бессмысленные каракули, выписанные рукой идиота?

– Кто ты такой, Ону Ше-Кентаро?

Кто спрашивает?

– Я?…

– Кто ты?

Ше-Кентаро не успел придумать подходящий ответ. Да, собственно, и придумывать ничего не нужно – ответы на подобные вопросы у него всегда были наготове. Но где они теперь? Нет ничего, Ночь поглотила мир. Тьма скользит над землей, подобно черному муару, безмолвная и почти неосязаемая, взмывающая вверх волна ужаса. Тени сгущаются, обретают форму, и вот уже ночные призраки выходят на охоту.

– Кто ты?… Протяни руку… Если, конечно, не боишься, что ее откусят!…

Реальность обрушилась на Ше-Кентаро, подобно взрывной волне, – ошеломив и едва не сбив с ног. Непроизвольно Ону откинулся назад, прижался к спинке стула и судорожно глотнул ртом воздух.

– Так сколько, говоришь, больших циклов тебе было?

– Что?

Ше-Кентаро перевел растерянный взгляд на сидевшего слева от него инспектора Ше-Марно.

– Еще брога?

Опустив голову, Ше-Кентаро посмотрел на четырехгранный стакан с толстыми стенками, что держал в руке, – на дне еще оставался глоток золотистого брога. А судя по тому, сколько пустых стаканов теснилось на маленьком треугольном столике, – не столик даже, а кусок красного диропласта, насаженный на торчащий из пола металлический штырь, – выпито было уже немало. При этом разум Ше-Кентаро оставался на удивление ясным. Ону чувствовал лишь усталость, как будто два малых цикла кряду не спал, но к этому ему было не привыкать, и неприятную, слегка щекочущую слабость в коленях – остаточное явление после переработки чудовищной дозы адреналина, выработанного организмом в ответ на стрессовую ситуацию.

Недопитый стакан Ше-Кентаро поставил на угол стола между тарелкой, покрытой тонкими ломтиками желто-коричневого, с подсохшей корочкой по краям копченого сим-сыра, и розеткой с зеленоватым валайским соусом. Похоже, это был тот самый подвальчик с домашней кухней, о котором говорил Ше-Марно. Вот только о том, как они дошли до него, как сели за стол и начали методично уничтожать выпивку, у Ше-Кентаро не осталось никаких воспоминаний. Приступ никтофобии, пережитый Ону сегодня, не шел ни в какое сравнение с тем, что доводилось ему испытывать прежде. Странно даже – темнота в проулке, куда затащил его Ше-Марно, была не такой уж плотной, сквозь нее можно было разглядеть стены близлежащих домов, а в другом конце прохода был виден зажженный уличный фонарь. Почему же он потерял контроль над собой? Да так внезапно, что не заметил перехода в сумеречную зону подсознания.

– Эй, Ону, – инспектор щелкнул пальцами перед носом Ше-Кентаро, – заказать тебе брог?

– Нет, – с отсутствующим видом Ше-Кентаро качнул головой. – Я вообще-то почти не пью…

– Ну да! – Ше-Марно совсем уж по-приятельски, а может быть, даже и немного развязно хлопнул Ону по плечу. – Видел я, как ты не пьешь! – Движением подбородка он указал в направлении сгрудившихся на столе пустых стаканов. – Мы с тобой на пару, как двое непьющих, за полчаса недельную дозу хорошего выпивохи уговорили.

Губы Ше-Кентаро сложились в вымученную улыбку. Он не хотел сейчас обсуждать эту тему. Он вообще не хотел ни о чем говорить. Ему нужно было подумать.

– Эй!

Чтобы обратить на себя внимание бармена за стойкой, Ше-Марно взмахнул поднятой над головой рукой, а когда бармен посмотрел на него, выставил два пальца и указал на стол. Бармен кивнул и взялся за бутылку.

Кабачок и в самом деле был неплох. Небольшой, всего на восемь столиков зал имел форму круга с обрезанным краем. Столики располагались у стен. В той стороне, где округлость стен была срезана, находилась стойка бара, длинная, обклеенная серебристой зеркальной пленкой, с огромным зеркалом за спиной у бармена. Чем больше зеркал, тем ярче свет. По контрасту с подсвеченным снизу танцевальным кругом в центре зала столики как будто погружались в тень. Но впечатление было обманчивым – сидя за столиком, Ше-Кентаро не испытывал ни малейшего дискомфорта. Или виной тому была выпивка? Как бы там ни было, тихий, уютный и, что совсем немаловажно, спокойный зал вызывал желание задержаться здесь подольше, попробовать какое-нибудь фирменное блюдо или еще раз заказать выпивку.

Подошедший к столику бармен в малиновой жилетке и ярко-желтом фартуке без единого пятнышка молча поставил на стол два стакана с брогом, быстро убрал на освободившийся поднос пустую посуду и, так ничего и не сказав, даже не взглянув на клиентов, удалился.

Милейшее местечко. А по словам Ше-Марно, и цены здесь более чем умеренные. Так почему же посетителей мало? Пожилая пара, неспешно пережевывающая салат из водорослей с сим-сыром, и мужчина средних лет – положил на спинку стула локоть руки, в которой держит высокий стакан с розовым ликером, закинул ногу на ногу и, полуприкрыв глаза, слегка подергивает носком ноги в такт негромко звучащей музыке, – вот и все. Ше-Кентаро это показалось странным.

– Нам повезло, – словно угадав мысли Ону – в который уже раз! – сказал инспектор. – Порой здесь бывает так многолюдно, что хозяева выносят дополнительные столики. Вот только, – Ше-Марно усмехнулся и двумя пальцами взял с тарелки ломтик сим-ветчины, – я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь здесь танцевал. – Инспектор сунул сим-ветчину в рот и вытер пальцы о салфетку.

– Да, – невпопад ответил Ше-Кентаро.

Инспектор посмотрел на Ону удивленно, но комментировать его реплику не стал, поднял стакан с брогом и коснулся донышком края стакана, что стоял перед Ше-Кентаро:

– Давай.

Ше-Кентаро машинально поднял стакан и тут же поставил его на место.

– Нет, – поморщившись, качнул он головой. – Я больше не буду.

– Давай, – еще раз, с нажимом произнес Ше-Марно. – За то, чтобы всем нам дожить до рассвета!

Проигнорировать такой тост значило смертельно обидеть собеседника. Ше-Кентаро натянуто улыбнулся и поднял стакан.

Глядя на Ону поверх края своего стакана, инспектор поднес его к губам и сделал глоток.

Ше-Кентаро только слегка пригубил брог.

Пристально глядя на Ше-Кентаро, инспектор взял в руку вилку, медленно протянул ее и воткнул в кусочек сим-сыра.

– Я слушаю, продолжай.

– Что? – не понял Ону.

– Ты начал рассказывать о своей семье.

Ше-Марно наколол на вилку второй кусочек сим-сыра и откусил сразу от двух.

– Да?

Чтобы как-то скрыть растерянность, Ше-Кентаро тоже попробовал сим-сыр. Хотя, не исключено, что он уже закусывал им выпивку, просто в его воспоминаниях данный эпизод не сохранился. Точно так же, как и начало беседы «за жизнь» со старшим инспектором Ше-Марно. Сим-сыр оказался вкусным – острый, чуть кисловатый, с запахом дымка.

– И на чем же мы остановились? – не глядя на инспектора, как бы между прочим поинтересовался Ше-Кентаро.

– Ты сказал, что твои родители погибли, когда тебе исполнилось двенадцать, – напомнил инспектор.

– Да, – короткий жест кистью руки: ничего, мол, не попишешь, судьба. – На шестом большом цикле Ночи.

– Несчастливый цикл, – заметил Ше-Марно. – Статистика утверждает, что именно на шестой большой цикл каждой Ночи приходится наибольшее число самоубийств. Впрочем, – инспектор сделал глоток из стакана, – у шестого большого цикла Дня те же самые показатели. Именно к этому сроку неуравновешенную психику окончательно клинит, – Ше-Марно крутанул пальцем у виска. – Ну, а тот, кто через это проходит, живет себе дальше. Тебе, Ону, никогда не хотелось покончить с собой?

Вопрос был задан вроде как в шутку, но Ону все равно сделал вид, что не услышал его.

– Мои родители погибли в железнодорожной катастрофе, – с мрачным упорством произнес он. – Это не было и не могло быть самоубийством.

– А я разве что говорю? – повинно склонил голову инспектор.

Но Ше-Кентаро по-прежнему его не слышал.

– Поезд сошел с рельсов между Ду-Смарфом и Ду-Гор-Станом, – забубнил он, уставившись в тарелку с сим-сыром. – Погибли сто пятьдесят три человека. Об аварии тогда писали все газеты. У меня есть вырезки. И письмо с соболезнованиями от ва-цитика. Если нужно, я могу показать.

– Мне-то зачем? – недоуменно пожал плечами Ше-Марно.

Ше-Кентаро поднял на инспектора взгляд. Ону чувствовал, что от выпитого алкоголя его повело, но пока еще он мог держать себя в руках. Вот только разговорчивым сделался не в меру. Хотя в конечном итоге все зависит от того, у кого какая мерка. Ше-Кентаро вовсе не несло, он просто хотел разом выложить все, что, как он полагал, нужно было услышать инспектору.

– Ва-цитик лично выразил мне свои соболезнования, – повторил он. – В связи с трагической гибелью родителей.

Ше-Марно только бровями повел – вверх-вниз, неопределенно эдак. А что сказать-то – поздравляю, что ли? Или: прими также и мои соболезнования, которые, надеюсь, за давностью лет не утратили своей искренности и актуальности?

– А! – совсем уж как-то обреченно махнул рукой Ше-Кентаро. – Нашим родителям можно только позавидовать – они жили Днем, при свете солнца.

– Мы тоже увидим рассвет, – почти уверенно произнес Ше-Марно. – Сколько тебе тогда будет?

– Сорок три. – Ше-Кентаро подцепил на вилку кусочек вяленого сим-мяса и обмакнул его в соус.

– Мне – сорок восемь, – сообщил Ше-Марно. – Вся жизнь еще впереди.

– Да ну? – сделал вид, что удивился, Ону.

– А почему бы нет? – в тон ему отозвался инспектор. – Я, между прочим, собираюсь еще жениться и детьми обзавестись. Парочкой.

– Когда наступит рассвет? – скептически усмехнулся Ше-Кентаро.

– За три больших цикла до рассвета, – вполне серьезно ответил инспектор. – Чтобы дети не успели запомнить Ночь.

– Ночь… – Ше-Кентаро покрутил вилку с насаженным на нее кусочком сим-мяса, да так и кинул на тарелку. – Не всякому она позволит дожить до рассвета.

Ше-Марно положил локоть на стол и чуть подался вперед.

– Но мы-то с тобой доживем. – Он заговорщицки подмигнул Ше-Кентаро. – Так ведь, Ону? Ты ведь эту Ночь знаешь лучше, чем кто другой? Верно? А?

Слишком много вопросов сразу. К тому же Ше-Марно задавал их так, будто ему и не требовались ответы, которые он уже знал. А вопросы нужны для того, чтобы подтолкнуть Ше-Кентаро в нужном направлении.

Ону молча поднял стакан с брогом, понюхал и, поморщившись, снова поставил на стол.

– Я бы джафа выпил, – тяжело вздохнул он.

– Может быть, поедим как следует? – предложил инспектор. – Здесь готовят отличный дирбис.

– Нет, – сделал отрицательный знак Ше-Кентаро. – Есть я не хочу.

– Ну, тогда давай еще выпьем, а потом – джаф.

Ше-Марно поднял свой стакан, и Ону не осталось ничего другого, как только повторить его жест.

Чокнувшись, они выпили, на этот раз без тоста, закусили тем, что имелось на столе, после чего Ше-Марно попросил бармена приготовить джаф на двоих. Сделал он это снова при помощи жестов. Причем Ше-Кентаро готов был голову дать на отсечение, что бармен ничего не понял. Но, к величайшему его удивлению, спустя пару минут бармен поставил на их столик два парпара со вставленными в них соломинками. Должно быть, Ше-Марно и в самом деле был здесь постоянным клиентом. Настолько постоянным и настолько уважаемым – или, быть может, значимым? – что его понимали без слов.

– Почему ты начал собирать варков?

Ловцы не любят говорить о своей работе. И уж кому-кому, а старшему инспектору са-турата, постоянно контактирующему с ловцами, следовало об этом знать. Поэтому, прежде чем как-то отреагировать на вопрос, Ше-Кентаро взял со стола расписанный вручную – голубое небо, облака, птицы – парпар и сделал два глотка джафа. Крепкий, но сварен неумело – не чувствовалось в нем легкой вяжущей горечи, которая как раз и делает джаф не похожим ни на один другой напиток. Да и сахара многовато. Правильнее всего было бы просто проигнорировать вопрос Ше-Марно, но на этот раз инспектор, судя по всему, собирался дождаться ответа. Он сидел на стуле прямо, не касаясь спинки. Кончики пальцев цеплялись за край стола. Губы поджаты, взгляд словно примерз к щеке собеседника – сидя вполоборота к инспектору, Ону чувствовал его кожей, как колющее прикосновение кусочка льда.

– А что? – спросил Ше-Кентаро, обращаясь к торчащей из парпара соломинке.

– Почему?

Ше-Кентаро глотнул джафа и посмотрел в сторону зеркальной стойки. Бармен с безучастным видом протирал салфеткой стакан. Почему любой бармен, когда ему нечем заняться, непременно трет стакан? Мог бы, в конце концов, газету почитать. Или включил бы экран – все веселее.

– Нужно было как-то зарабатывать на жизнь.

– У тебя нет никакой специальности?

– Я закончил высшую школу с дипломом менеджера по торговле антиквариатом. – Ше-Кентаро усмехнулся мрачно и щелкнул ногтем по краю стакана. – Видно, тот год выдался урожайным на начинающих менеджеров. Найти работу по специальности мне так и не удалось.

– Но работа ловца… – Ше-Марно в недоумении развел руками. – Не всякий решится на такое.

– А что особенного? – пожал плечами Ше-Кентаро. – Работа как работа, не лучше и не хуже другой. И, главное, никакой конкуренции, – снова усмешка, на этот раз сардоническая. – Варков на всех хватает.

– А опасность заразиться тебя не пугает?

Ше-Кентаро ответил не сразу. Сначала он сделал бутерброд с сим-сыром, полил его валайским соусом, накрыл сверху красной долькой спелого каскора и положил на край тарелки. Есть бутерброд Ону не собирался.

– Боялся по первому времени. Потом привык. Заразиться можно, и не работая ловцом.

– Но постоянный контакт с варками…

– А антидот на что?

– Где ты берешь антидот?

– Какая разница, – недовольно поморщился Ше-Кентаро. – При желании и деньгах достать можно что угодно.

Прищурившись, Ше-Марно что-то быстро прикинул в уме.

– Сегодня я заплатил тебе за варка тысячу рабунов. Примерно четыреста уйдет у тебя на антидот и антисептический спрей.

Ше-Кентаро согласно кивнул. Он не стал объяснять инспектору, что покупает антиспрей не только для себя, но и чтобы оставить хотя бы один баллончик в доме, из которого забирал варка. Это была даже не расплата за содеянное, а своего рода визитная карточка. Зачем он это делал, по большому счету Ше-Кентаро и сам не знал. Он не чувствовал никаких угрызений совести из-за того, как ему приходилось зарабатывать на жизнь, – пусть са-туратов кошмары во сне мучают. Ону даже не помнил лиц тех, кто осыпал его проклятиями или безучастно наблюдал за тем, что он делал. Он научился быстро забывать лишнее, что, надо сказать, здорово помогало избегать многих противоречий, особенно в общении с самим собой. Вот так.

– Как ты находишь варков?

– Это моя работа.

– Да, но не так давно ты сказал, что не можешь опознать варка по внешнему виду.

– Не могу, – согласился Ону.

– Тогда как же?

Ше-Кентаро посмотрел на инспектора с осуждением и, не удержавшись, постучал указательным пальцем по краю стола. Ну разве можно задавать ловцу подобные вопросы? Следует все же иметь хотя бы самое общее представление о том, что такое деликатность. Даже если ты старший инспектор секторного управления са-турата.

Ше-Марно был далеко не глуп, а потому быстро сообразил, что перегнул палку. Протянув руку, он двумя пальцами коснулся запястья Ону. Ше-Кентаро резко отдернул руку и, совершенно сбитый с толку, непонимающе воззрился на инспектора. Тактильную форму извинения могли позволить себе только очень близкие люди. Да и то проявлять свои эмоции подобным образом в общественном месте считалось неприличным. В случае же малознакомых людей движение рукой, совершенное Ше-Марно, расценивалось не иначе как откровенное оскорбление. Но Торо Ше-Марно смотрел на Ше-Кентаро, и взгляд его был открыт настолько, что в сторону Ону едва не тянуло сквозняком, а на лице не было даже тени сомнения в правильности того, что он делал.

– Ты отличный специалист, Ону, – почему-то очень тихо, полушепотом произнес Ше-Марно. – И очень хороший человек.

– Ты меня совсем не знаешь. – Голова Ону медленно качнулась из стороны в сторону.

Улыбка, появившаяся на губах инспектора, казалась почти заискивающей.

– Я знаю тебя, Ону, лучше, чем ты думаешь.

Рука Ше-Кентаро нервно дернулась. Ему хотелось встать и уйти, чтобы не слышать больше ни слова из того, что еще собирался сказать Ше-Марно. Но пока Ону не знал, что сделает в следующий момент или спустя полчаса. Что интересного мог рассказать ему инспектор о нем самом? Ше-Кентаро не желал это знать, он не хотел делить с Ше-Марно ответственность за то, что могло после этого произойти. Зачем ему это? Можно подумать, у него мало других проблем.

– Сколько варков ты собираешь за средний цикл? – задал новый вопрос инспектор.

– Не считал. – Ше-Кентаро уже почти не скрывал раздражения.

– Зато я подсчитал, – ничуть не обиделся Ше-Марно. – Четыре-пять, редко шесть. Это максимум шесть тысяч рабунов за средний цикл. За вычетом трат на антидот и антиспрей остается не так уж много.

– Мне хватает, – буркнул Ону.

– Не сомневаюсь. – На этот раз улыбка Ше-Марно была откровенно насмешливой. – Но человек с твоими способностями мог бы получать значительно больше.

Ше-Кентаро озадаченно коснулся пальцами подбородка – однако пора бы и побриться.

– У меня нет никаких особых способностей.

– Ошибаешься, – Ше-Марно сначала поднял руку, как будто призывая проявить внимание, а затем опустил ее, направив на Ону указательный палец. – Ты умеешь находить варков.

– И что с того? – хмыкнул ловец.

– Я хочу воспользоваться твоим опытом.

Ше-Марно попытался было снова коснуться запястья Ону пальцами, но ловец предусмотрительно убрал руку. Откинувшись на спинку стула, Ше-Кентаро поднес ко рту соломинку и разом втянул остававшийся в парпаре джаф. Донышко парпара со стуком ударилось о диропласт треугольного столика. Ше-Кентаро насмешливо посмотрел на инспектора – ему уже было не интересно, что хотел выведать у него Ше-Марно. Пытаясь плести сеть интриги, старший инспектор секторного управления са-турата скорее всего даже не предполагал, что может сам в ней запутаться. Ше-Кентаро давно обратил внимание на то, что все са-тураты свято верят в собственную неуязвимость. С чего – непонятно. Ведь такие же люди, как и все, из плоти, которая может загнить, и крови, обладающей способностью свертываться во внешней среде.

– Ты ведь понимаешь, что варками должны заниматься са-тураты, а не ловцы.

– Варками должны заниматься врачи, – возразил инспектору Ше-Кентаро.

– Ну да, – поспешно, слишком уж поспешно согласился с ним Ше-Марно. – Но находить-то и доставлять варков в места изоляции должны са-тураты.

– У ловцов это лучше получается.

– Как ты находишь варков?

Губы Ше-Кентаро расплылись в улыбке.

– Не скажу.

– Я могу заплатить за информацию. – Ше-Марно с чувством приложил ладонь к груди. – Более того, я готов взять тебя на работу в управление.

– Нет, – насмешливо покачал головой Ше-Кентаро. – Я не могу вставать каждый малый цикл в одно и то же время.

– Мне не нужно, чтобы ты постоянно торчал в управлении, – экспрессивно взмахнул рукой Ше-Марно. – Мне требуется только информация о варках.

– А, понял. – Ше-Кентаро наклонил голову, так что подбородок прижался к груди. – Ты хочешь, чтобы я разыскивал для тебя варков, а са-тураты из твоего управления собирали их? Точно?

Ше-Марно сделал жест кистью руки – мол, тут и без слов все ясно.

– Ты будешь получать вдвое больше, чем работая в одиночку, – сказал инспектор. – Плюс никакой опасности заразиться.

Должно быть, Ше-Марно был уверен, что от такого предложения отказаться невозможно. Но, к вящему его удивлению, Ше-Кентаро ответил:

– Нет.

Ше-Марно резко подался назад и посмотрел на ловца так, будто впервые его видел.

– Почему?

Вместо того чтобы ответить, Ше-Кентаро взял со стола стакан с брогом и одним глотком допил то, что в нем оставалось.

– У нас закончилась выпивка, – он взглядом указал на пустой стакан инспектора.

Ше-Марно удивленно посмотрел сначала на стоявший перед ним стакан, затем – на Ону.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал он.

– Вся моя жизнь – одна большая ошибка, – с усмешкой ответил Ше-Кентаро.

Повернувшись спиной к инспектору, Ону призывно взмахнул вскинутой над головой рукой. Когда бармен обратил на него внимание, Ше-Кентаро показал ему два пальца, а затем указал на стол. Бармен едва заметно кивнул и бросил на стойку салфетку, которой шлифовал идеально чистый стакан.

– Ты говорил, что больше не будешь пить, – напомнил Ше-Марно.

Поставив локоть на стол, Ше-Кентаро с сожалением, но при этом без особой боли, как на неизлечимо больного, но совершенно незнакомого человека, посмотрел на инспектора и очень серьезно произнес:

– Я сам плачу за свою выпивку.

В помещении с баром, танцевальным кругом и восемью треугольными столиками не было ни одного, пусть даже самого крошечного оконца. И это правильно. Во всяком случае, Ше-Кентаро с пониманием относился к подобным архитектурным решениям. Будь его воля, он бы и у себя дома оконные проемы заделал, но, увы, домовладелец был категорически против такой перестройки. За окнами таилась Ночь, тянущаяся, подобно бесконечному составу товарного поезда, вот уже тридцать четыре больших цикла кряду. До рассвета оставалось три больших цикла. Всего-то три, но многим ли суждено увидеть День? И пугающая всех вокруг болезнь Ше-Варко была не самым страшным из того, что могло случиться с человеком Ночью. Уж кто-кто, а Ше-Кентаро знал это точно. Страшнее была сама Ночь и порожденная ею тьма, способная пробраться в дом даже сквозь оконное стекло. Да-да, такое, хотя и не часто, все же случается. А вместе с мраком в дом пробираются призраки Ночи – зловещие твари, отвратительные порождения тьмы, холодные и бездушные, похожие на мелкие осколки стекла, рассыпанные по песчаному дну, которые замечаешь, только когда наступаешь босой ногой на один из них. Ше-Кентаро знал призраков Ночи не понаслышке. Тех из них, что постоянно преследовали его, он узнавал в лицо, знал по именам. И сегодня он собирался познакомить их с инспектором Ше-Марно.

Неизвестный

Глава 4 Уйти в себя.

Что может быть лучше?

Но нет же!

– Открой немедля! – угрожающе грохотал за дверью голос бродячего ка-митара. – Открывай, кто бы ты ни был! Ты, прячущий лик свой от благочестивого служителя Ше-Шеола! Открывай, а не то я желтый крест на двери намалюю!

Подобно камнепаду, слова неслись в пропасть, сметая на своем пути все живое и уничтожая разумное.

Мейт Ут-Харт не причисляла себя к последователям культа Ше-Шеола, так же как не жаловала она и древних богов. Ей было безразлично, по чьей воле был создан мир, в котором ей приходилось жить, поскольку она точно знала – этот мир был и остается весьма далеким от совершенства. А ежели без эвфемизмов, то, с точки зрения Мейт, мир больше всего напоминал огромную кучу навоза с копошащимися в ней никчемными людишками, каждый из которых стремился забраться на самый верх. Причем если большинство из них, подчиняясь природному инстинкту, просто изо всех сил карабкались вверх, то отдельные особо выдающиеся умники видели в этом смысл своего существования. Мало того, они старались убедить в этом своих перемазанных дерьмом сограждан. Мейт Ут-Харт не считала себя умнее других, поэтому все ее жизненные устремления сводились к единственной цели – не влезть в дерьмо с головой, о том, чтобы вообще не запачкаться, не могло быть и речи. Так кому и за что она должна быть благодарна после этого? Кого восхвалять? Славить кого?

Но пытавшийся ворваться к ней в квартиру ка-митар оказался на редкость упорным и настойчивым.

– Открывай, тварь смердящая! – орал он, сопровождая затейливую ругань ударами кулака в дверь. – Я слышу, у тебя включен экран, шмак, в грязи копошащийся! Открой дверь, о затемненыш неразумный, и, пока еще не поздно, пока призраки Ночи не сожрали твою душу, мы изгоним их, пропев слова Ше-Шеола, сказанные им в Великий День Ран!

Ма-ше тахонас!

Мейт выключила экран и кинула пульт на диван. Разве можно чем-то заниматься, когда в дверь ломится безумец с религиозным исступлением в голосе? Мейт не имела ни малейшего желания жертвовать деньги на нужды церкви Ше-Шеола. Можно подумать, патернальный ка-митар хоть в чем-то испытывал нужду! Но еще минут пять таких песнопений под дверью, и она заведется настолько, что не сможет заснуть. Завтра у нее будет болеть голова, и начальник смены непременно сделает ей замечание за медлительность и невнимательность. На самом деле это будет его очередная месть за то, что Мейт упорно отказывается поужинать как-нибудь у него дома. Но в любом случае галочка напротив ее имени в блокноте начальника смены будет означать очередной вычет из зарплаты – десять, а то и пятнадцать рабунов. Проще отдать деньги ка-митару.

Мейт повернула ключ в замке и едва успела отпрыгнуть назад, как стукнула о стену распахнутая дверь и перед хозяйкой дома предстал святой человек. Глаза ка-митара, как положено, горели фанатичным огнем веры, но в остальном он выглядел весьма неказисто. Святоша был на полголовы ниже Мейт, которая сама не отличалась высоким ростом. Телосложения служитель веры был щуплого, лицо имел худое, вытянутое, с маленькими, чуть раскосыми, широко расставленными глазками, длинным носом и острым подбородком. Жиденькие светло-русые волосы, будто маслом смазанные, казались прилипшими к черепу. Одет ка-митар был причудливее, чем прочие торговцы верой, которых доводилось прогонять со своего порога Мейт: темно-коричневый долгополый сюртук со стоячим воротничком, с большими блестящими пуговицами и плетеными погончиками на плечах, такого же цвета узкие брюки, едва достающие до щиколоток, и войлочные тапочки на босу ногу. На плече – большая холщовая сумка, на сгибе руки – стопка брошюр с кособокой пентаграммой на обложке. Глядя на него, можно было решить, что святоша участвует в конкурсе на самый чудной костюм, проводимом среди наиболее истовых последователей культа Ше-Шеола.

Увидев незваного гостя, Мейт Ут-Харт даже засомневалась – а он ли бесновался под дверью? Или ка-митары нынче ходят парами – один взывает к душам верующих, а другой сопутствующую литературу и аксессуары втюхивает? Однако, когда ка-митар заговорил, все сомнения пропали. Осталось только удивление, как в столь тщедушном теле мог рождаться низкий раскатистый бас, вибрирующий, точно лист железа, по которому ударили молотком.

– Ну что ж, сестра, – святоша захлопнул дверь, как будто в смущении переступил с ноги на ногу и окинул изучающим взглядом прихожую, – где тут у тебя уборная?

– Чего? – в полнейшем недоумении уставилась на ка-митара Ут-Харт.

– Уборная где? – святоша нетерпеливо дернул рукой из стороны в сторону. – Помочиться мне требуется неотложно! Понимаешь?

Мейт едва удержалась, чтобы не прыснуть в кулак. Оказывается, ворвавшийся к ней в квартиру святоша был вовсе не столпом веры, горящим желанием облагодетельствовать всех вокруг, а заодно и обратить неверных во что полагается, а всего-навсего бедолагой с переполненным мочевым пузырем, которому то ли гипертрофированная совестливость, то ли по-детски глупый стыд, то ли боязнь осрамить весь Святой собор Ше-Шеола, а может быть, все перечисленное вкупе не позволяло помочиться в уголке на лестничной площадке. Понятно, ничего смешного в том не было, скорее даже наоборот, – приятно сознавать, что есть еще люди, не ставящие собственные физиологические потребности выше чужого права на чистоту. И все же Мейт хотелось рассмеяться так, что, сдерживаясь, она чувствовала, как скулы сводит судорогой.

– Сестра! – фанатичные огни в глазах ка-митара погасли, уступив место отчаянию, а протянутая вперед рука взывала о милосердии. – Покажи мне уборную! Сестра!

– Туда, – указала направление Мейт. – Вторая дверь.

В глазах ка-митара будто праздничные фейерверки зажглись. Сунув в руки Мейт брошюры и холщовую сумку, окрыленный надеждой святоша сорвался с места и скрылся за дверью туалета. Мейт недоуменно посмотрела на вещи, оказавшиеся у нее в руках, и положила на тумбочку – сначала сумку, а сверху брошюры.

Из-за двери туалета послышался характерный звук упругой струи, разбивающейся о дно фаянсового сосуда. Монотонный звук длился, длился и длился – долго, бесконечно долго. Вслушавшись в него, можно было понять, сколь глубоко и всеобъемлюще было страдание несчастного святоши. Мейт даже подумала, что, чем так мучиться, лучше б штаны намочил.

Но всему в этом мире когда-нибудь приходит конец. Даже войны не длятся вечно, и вселенные рано или поздно взрываются или же сжимаются в бесконечно малые точки, из которых когда-то, в незапамятные времена, сами же и возникли, – что уж говорить об элементарном акте мочеиспускания. Ка-митар вышел из уборной, точно заново родившись. Лицо его выражало экстатический восторг, присущий только истинно верующему, что в результате длительных постов и утомительного воздержания от плотских соблазнов обрел просветление и, к горним высям воспаря, узрел не святого там какого-нибудь или великомученика, а самого Ше-Шеола.

– Я руки помою? – спросил ка-митар.

Стараясь оставаться серьезной, Мейт указала на дверь ванной.

В ванной святоша, должно быть, окончательно вернулся в реальность и вспомнил, кто он есть такой. Когда, свершив обряд омовения, явился он снова в прихожую, лик ка-митара был светел, но на лбу залегли две скорбные морщинки.

Интересно, сколько ему больших циклов? – подумала Мейт. На вид около тридцати пяти. Но на самом деле, наверное, меньше.

Взяв с тумбочки стопку брошюр, ка-митар стукнул их легонько, выравнивая по краю.

– Надеюсь, сестра, – произнес он, глядя на пентаграмму, что украшала обложку верхней в стопке брошюры, – своими действиями я не привел тебя в смущение?

И тут Мейт не выдержала и захохотала.

Она смеялась долго, взахлеб. Правой рукой Мейт обхватила себя за живот, а левой то отбрасывала падающие на лицо длинные рыжие волосы, то пыталась стереть выступавшие на глазах слезы.

Ка-митар смотрел на нее сначала с непониманием, затем с обидой. Судя по тому, как сжал святоша губы, он уже приготовил надлежащую тираду, что должна была срубить вульгарную рыжеволосую девку, и ждал только, когда ее наконец отпустят корчи и прекратятся судорожные всхлипы. Но время шло, а Мейт все смеялась и смеялась. Смех ее и в самом деле уже напоминал полуистерические всхлипы, ей не хватало воздуха, казалось, она вот-вот задохнется. И рада была бы Мейт остановиться, чтобы хоть дух перевести, и не помнила уже, что ее так рассмешило, а смех все рвался из нее, точно поток огня из пиро-фонтанчика. Когда же девушке наконец удалось взять себя в руки – в буквальном смысле Мейт сжала руками горло, – она увидела, что теперь в пароксизмах идиотического смеха, упав на стул, корчится ка-митар.

– Эй! – Мейт хлопнула в ладоши.

Ка-митар глянул на нее, беспомощно взмахнул рукой и захохотал пуще прежнего.

Мейт озадаченно прикусила губу, пытаясь понять, что так насмешило святошу? Ну ладно она – у нее все же был повод для смеха. А он-то с чего вдруг раздухарился? Вроде бы она ничего смешного не делала. И внешний вид у нее не сказать чтобы очень уж смешной. Ну коротковат халатик с большими красными цветами, ну истерт на локтях, так что ж с того? На всякий случай Мейт все же подвернула рукава, чтобы не было видно нитяных сеточек на локтях. В ответ на что ка-митар посмотрел на нее полными слез глазами и снова скорчился на стуле, уткнувшись лбом в сведенные вместе коленки.

Спустя минуту-другую Мейт почувствовала, что все это начинает ей надоедать. Сначала кто-то ломится к ней в дверь, мешая смотреть любимое телешоу «Правило буравчика», потом в квартиру к ней врывается ка-митар, мочевой пузырь которого разрывается от переполнившей его жидкости, а под конец святоша падает на стул и заливается смехом, как будто нежданно-негаданно оказался на ярмарке деревенских дурачков, попасть куда надеялся всю сознательную жизнь и вот наконец его мечта сбылась.

– Ну все, хватит! – Мейт подошла к святоше и похлопала его по плечу. – Кончай, уважаемый, ничего смешного уже нет!

Резким движением ка-митар выпрямил спину, левую руку с открытой ладонью вскинул к плечу – таким образом он просил дать ему еще несколько секунд, от силы полминуты на то, чтобы собраться с силами и вернуться в свое обычное состояние, – и, сделав глубокий вдох, задержал дыхание. Далось ему это нелегко. Щеки ка-митара то и дело надувались, точно мыльные пузыри, вот-вот готовые лопнуть, а глаза делались круглыми, похожими на стеклянные шарики, которыми так любят играть дети.

Про себя Мейт уже решила, что, ежели святошу снова прорвет, нужно будет отвесить ему оплеуху, иначе сам по себе он в чувство не придет. В конце концов, она здесь хозяйка. И она не помнит, чтобы когда-нибудь брала на себя обязательства развлекать полоумных ка-митаров, стесняющихся помочиться за углом.

– Финиш, уважаемый, приехали! – Мейт помахала рукой перед носом святоши.

– Все! – ка-митар решительно хлопнул ладонью себя по коленке, после чего сразу же облагочестился – ударил кулаком в грудь и выставил три пальца. – Во славу Ше-Шеола!

– Ага, – кивнула невесело Мейт.

Ка-митар сложил руки поверх брошюр, лежавших у него на коленях, и снизу вверх с осуждением посмотрел на хозяйку квартиры, в которой оказался в силу тяготы физиологической потребности, знакомой почитай что каждому.

– Не слышу я в словах твоей веры, сестра, – произнес он негромко, с легкой укоризной, исключительно в силу профессиональной необходимости.

– В твоем диком ржанье, уважаемый, тоже было не много святости, – тут же отпасовала назад Ут-Харт.

Ка-митар смущенно – самую малость – кашлянул в кулак.

– Да… Нашло что-то вдруг… Не иначе как Хоп-Стах попутал…

– Ну да, конечно, – насмешливо кивнула Мейт. – Хоп-Стах у меня в уборной живет.

– Не богохульствуй, сестра, – строго поднял три пальца ка-митар.

– Ладно, – махнула рукой Мейт, не испытывавшая ни малейшего желания выяснять отношения со святошей.

Ну а поскольку беседа на богословскую тему ее также не занимала, Мейт решила, что самое время указать ка-митару на дверь.

– Если ты больше ничего не хочешь…

Сказано это было с такой интонацией, что уже не требовалось жеста рукой в сторону двери. Но ка-митар словно не понял, что ему деликатно предлагают удалиться.

– Я бы не отказался выпить, сестра. – Святоша положил брошюры на тумбочку – туда, откуда взял их как раз перед тем, как его скрутил приступ истерического смеха, и мило, совсем как брат родной, улыбнулся Мейт.

– Что? – Брови Ут-Харт возмущенно взлетели к самой челке.

– Да, собственно, мне все равно, что. – Ка-митар сделал легкий, ни к чему не обязывающий жест кистью руки: не беспокойся, мол, сестра. – Могу выпить просто воды из-под крана. Хотя лучше, конечно же, минеральной из холодильничка. Буду рад парпару свежесваренного джафа. От стаканчика бальке также не откажусь.

Пораженная таким нахальством, Мейт Ут-Харт на время дар речи потеряла – стояла, смотрела на ка-митара большими злющими зелеными глазами и беззвучно двигала губами, как будто пыталась снять пушинку прилипшую. Нет, ну каков! А! Сначала пописать, потом выпить… Что он потребует еще через десять минут?

Замешательство хозяйки не осталось незамеченным. И истолковано оно было верно. Ка-митар понял, что сейчас его либо выставят за дверь, либо станут потчевать, как дорогого гостя, всем, что есть в доме.

– Всего один глоток воды, – жалобно простонал он. – В горле от крика пересохло, – и, сморщившись страдальчески, подергал двумя пальцами дряблую кожу на шее, – ну точно колючку проглотил.

– Когда ты ко мне вломился, желание у тебя было прямо противоположное, – заметила Мейт.

Но, несмотря на язвительный тон, ясно было, что в глотке воды она страждущему не откажет – пусть не из одного лишь сострадания, а еще и ради того, чтобы убрался поскорее, так что ж с того? Кто упрекнет?

Ка-митар вздохнул тяжело, но все же с затаенной надеждой.

– Да не станем все мы рабами своих желаний. – Святоша быстро и довольно небрежно облагочестился – не по душевной потребности, а исключительно проформы для. – И да не откажет каждый из нас ближнему, когда тот протянет руку, о милости взывая.

Странное дело, но Мейт была уже почти рада тому, что к ней в дом, незваный, ворвался святоша. Странный был ка-митар, совсем не похожий на тех, с кем прежде встречалась Ут-Харт. Смешной и немножко нелепый, но при этом стремящийся держать себя так, как и полагается истому служителю культа Ше-Шеола, святоша не вызывал уважения, однако и раздражение, возникшее еще до его появления, быстро прошло. К нему можно было относиться со снисходительной доброжелательностью, а может быть, и с некоторым интересом: откуда вдруг такой взялся? И как он дальше будет себя вести? Начни сейчас ка-митар предлагать цитатник То-Кабры, Мейт была бы не просто разочарована, а обманута в лучших чувствах.

– Я бы не отказался от бутылочки светлого бальке, сестра, – сказал ка-митар так, будто Мейт уже предложила ему выбрать что-нибудь на свой вкус.

– С чего ты взял, что у меня есть бальке? – удивленно приподняла бровь Ут-Харт.

Дело в том, что у нее в холодильнике действительно стояли две бутылки бальке.

– Я неплохо разбираюсь в людях, – улыбнулся не без гордости святоша. – Когда каждый малый цикл встречаешь не меньше сотни человек, зачастую совершенно не похожих друг на друга, и каждому ты должен сделать предложение, от которого он не смог бы отказаться… – кисть левой руки ка-митара легко взлетела вверх и снова упала, – разве нужно еще что-то говорить?

– Что же во мне особенного? – поинтересовалась Мейт.

– В каком смысле? – не понял ка-митар.

– Как ты догадался, что у меня есть бальке?

– Я только сделал предположение. – Святоша слегка пожал плечами. – Хотя, – ка-митар чуть-чуть прищурился, склонил голову к плечу и взглянул на хозяйку совершенно по-новому – оценивающе, – наверное, все дело в твоих волосах.

Мейт подцепила двумя пальцами длинную рыжую прядь и с интересом посмотрела на нее.

– Что в них особенного?

– Ну, во-первых, цвет. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что ты родилась уже Ночью. А значит, волосы у тебя должны быть очень светлые, почти бесцветные. Однако ты демонстративно выкрасила их в совершенно непопулярный рыжий цвет. Во-вторых, прическа у тебя немодная. Опять-таки демонстративно немодная. Если бы у тебя не было времени заниматься прической, ты бы по крайней мере сделала короткую стрижку. Вместо этого ты отпустила волосы ниже плеч и просто расчесываешь их на прямой пробор. Смею предположить, что и одежда у тебя такая же вопиюще немодная. Ты намеренно стараешься дистанцироваться от своих сверстников. Вопрос – почему?

Ка-митар сделал паузу, словно ждал, что Мейт сама ответит на вопрос.

– Почему же? – спросила девушка.

Ка-митар едва заметно улыбнулся – хозяйке удалось сохранить невозмутимо-беспечное выражение лица, вот только голос ее выдал. Прозвучи он чуть легче, не столь безразлично, и святоша решил бы, что ошибся в своих выводах.

– Я совсем не знаю тебя, сестра, а потому любое мое предположение будет не более чем спекуляцией. – Почувствовав, что слова его могут спровоцировать хозяйку на то, чтобы отпустить очередное язвительное замечание, ка-митар быстро добавил: – И все же я рискну высказать догадку. Скорее всего она окажется неверной…

Ка-митар посмотрел на Мейт, как будто спрашивал, стоит ли продолжать?

– Ну-ну, – подбодрила его Ут-Харт.

– Возможно, не так давно в твоей жизни случилась какая-то беда. Быть может, ты потеряла кого-то из близких?

– При чем тут бальке? – тут же увела разговор в сторону Мейт.

А ка-митар все отлично понял.

– Молодые девушки предпочитают сладкие ликеры, – с улыбкой ответил святоша.

– А слуги Ше-Шеоловы попивают бальке, – съязвила-таки Мейт.

– Вообще-то высшие иерархи культа Ше-Шеола не одобряют употребление ка-митарами даже легких алкогольных напитков. – Святоша весьма двусмысленно поскреб ногтем висок. – Но я добросовестно и не единожды проштудировал священную книгу То-Кабра, а также изучал не входящие в канонический текст апокрифы. Ше-Шеол дважды – в главах «Первоприход» и «Буквы» – говорит о том, что брог дурманит разум и делает человека похожим на скотину безмозглую. Но при этом он ни слова!… – Ка-митар с просветленным видом вознес к потолку троеперстие. – Ни слова не сказал в осуждение бальке и тех, кто его употребляет. Напротив, как свидетельствует Ше-Мрок в главе «Новый Приход», Ше-Шеол и сам не отказался от стаканчика холодного бальке в жаркий день, который поднесла ему сестра несчастного пастуха после того, как святой старец изгнал из ее брата демонов Хоп-Стаха. Ты, конечно, помнишь этот эпизод, сестра?

Вопрос был вовсе не с тем, чтобы подловить собеседницу на незнании То-Кабры, – ка-митар и сам увлекся интересной темой. Но Мейт поняла это так, что пора переходить от слов к делу, и пригласила гостя на кухню.

Пристроившись в уголке между холодильником и краем маленького кухонного столика, ка-митар с благодарностью принял из рук Мейт открытую бутылку бальке. И, сделав глоток из горлышка, блаженно зажмурился, совсем как царк, добравшийся до хозяйской сметаны. Мейт села напротив святоши, поставила вторую бутылку перед собой.

– Ну так что? – посмотрел на девушку ка-митар. – Бальке мы уже обсудили. Какие еще будут темы для разговоров?

– Разве я должна их предлагать? – удивилась Мейт.

– Ты же хозяйка.

– А ты ка-митар.

– Ну и что?

Мейт недоверчиво поджала губы.

– Первый раз вижу ка-митара, который не пытается навязать собеседнику свою тему. Или у тебя это не получается?

– Ну почему же, – с обидой – профессиональная честь задета! – приподнял узкий подбородок святоша. – Если бы я захотел, то за пару минут раскрутил бы тебя на покупку трех цитатников.

– Зачем мне три?

– Один оставишь себе, два других подаришь знакомым.

– Сомневаюсь, – скептически усмехнулась Мейт.

– Напрасно, – всего-то и сказал ка-митар.

И с видом, самоуверенным донельзя, бальке из бутылки глотнул.

– Так чего же ты ждешь? – спросила Ут-Харт.

– Не видишь, что ли? Бальке пью. – Святоша еще раз демонстративно приложился к бутылке. – К тому же я сейчас не на работе.

– Как это? – не поняла Мейт.

– В гостях вроде бы, – ответил ка-митар и замер, ожидая, как отреагирует на такое заявление хозяйка.

Мейт взяла большую кружку и не спеша, по краешку, чтобы не было пены, перелила в нее бальке.

– Зовут-то тебя как, гость дорогой? – вопрос был задан с насмешкой, но без желания обидеть.

– Ири Ше-Рамшо, – представился ка-митар. – Послушник шахана, что в секторе Тар-Кус.

– И давно ты там послушничаешь?

– Да сколько себя помню, – улыбнулся ка-митар. – Я сирота, воспитывался в приюте при шахане. Пел в хоре, помогал толкователям службы проводить. Много чего делал, все при шахане. Так и остался там. Можно сказать, что все решил за меня Ше-Шеол. А можно все списать на обстоятельства и на то, что у меня просто не было выбора.

Ири не помнил Дня, хотя и родился за два больших цикла до заката. Быть может, потому, что воспитанники приюта при шахане большую часть времени проводили в больших холодных сумрачных помещениях, которые служили им одновременно и спальнями, и классами для занятий, и мастерскими, в которых изготовлялись схороники, пересчетки, наклейки с символикой культа, открытки с фотографиями патернального ка-митара и прочих высших иерархов культа. От того времени в памяти Ше-Рамшо остались только неизменно сырые простыни и неприятное ощущение от застывшего на пальцах клея – все равно как кожа шелушится. Помнились еще гнусные ухмылочки старших воспитанников, хотя историй, что рассказывали они малышам, Ше-Рамшо вспомнить не мог. Или же не хотел вспоминать? А вот чувство гадливости осталось. И еще в промозглую, дождливую погоду у Ше-Рамшо жутко ныли суставы пальцев рук. Особенно суставы большого и среднего пальцев левой руки.

Ше-Рамшо точно не помнил, как оказался в посудомойке. Горячей воды в шахане не бывало в принципе. Когда старшему толкователю шахана требовалось попарить ноги, воду для него грели в огромном, двадцатилитровом баке из нержавейки. Для посудомоев воду никто не грел, а самих их к плите и близко не подпускали. Деньги, что выдавал настоятель для приобретения моющих средств, старшие воспитанники тратили на бальке, а обезжиривающий гель и пенящийся порошок на посудомойке заменяла стопка старых газет, которыми следовало тереть тарелки, сдирая с них жир и присохшие остатки пищи. Работа была противной – огромное корыто чугунной раковины с хлещущей в него струей ледяной воды, вонь гниющих отходов из мусорных баков, что стояли в проходе рядом с посудомойкой, вечно скользкая грязь под ногами – и физически тяжелой для шестилетнего паренька. Мокрые тарелки постоянно норовили выскользнуть из рук, а за разбитую посуду полагался крепкий подзатыльник от старшего воспитанника, выполняющего роль надзирателя. Милые воспоминания о радостном и беззаботном детстве.

– И ты никогда не жалел о том, что стал ка-митаром?

– Жалел не жалел, – святоша задумчиво качнул бальке в бутылке, – какое это имеет значение?

– Но ты не хотел бы изменить свою жизнь?

– А какой в этом смысл? – Ше-Рамшо посмотрел на Мейт так, словно она спросила, не хочет ли он забраться в мешок с ядовитыми жуками. – Может быть, мойщик витрин живет лучше, чем ка-митар? Или у него работа интереснее?

– Мойщик витрин по крайней мере не навязывает никому свои услуги! – с непонятным для нее самой раздражением ответила Мейт.

– Умение должным образом предложить клиенту свои услуги, – ка-митар сделал особый акцент на слове «предложить», которым заменил слишком уж резкий глагол, использованный Мейт, – это, между прочим, тоже своего рода искусство. Ни один человек просто так свои рабуны не отдаст.

– Я, кстати, собиралась купить у тебя брошюру только ради того, чтобы ты перестал ломиться в дверь, – заметила Мейт.

– Вот видишь, – одобрительно улыбнулся Ше-Рамшо. – Ты уже начинаешь понимать, в чем тут дело.

– Ты продаешь бога.

– Нет, – покачал пальцем ка-митар. – Я продаю веру.

– Разве это не одно и то же?

– Конечно, нет! – Изображая бурный протест, Ше-Рамшо слегка стукнул донышком бутылки по столу. – Бога невозможно продать, потому что он у человека в душе!

– Слова, – отмахнулась Мейт.

– Пусть так, – не стал спорить Ше-Рамшо. – Предложи другое определение.

– Ничего себе! – теперь уже недовольство выражала Мейт, ей для этого потребовалось раскинуть руки в стороны. – Почему это я должна выполнять твою работу?

– Я не прошу тебя продавать брошюры с цитатами из То-Кабры, – обиделся Ше-Рамшо.

– И на том спасибо, – язвительно улыбнулась Мейт.

– Слушай, чего ты завелась?

– Да надоели вы все!

– Кто это «вы»?

– Все!

– Да я тебя впервые вижу.

– Ну и проваливай отсюда!

Ка-митар поставил руку локтем на стол, обхватил пальцами подбородок и внимательно посмотрел на хозяйку квартиры.

– Ну, чего ждешь? – огрызнулась Мейт.

– Бальке еще не допил. – Ше-Рамшо показал опустевшую всего наполовину бутылку. – Жалко оставлять.

– Ха! – и больше никаких комментариев.

Святоша глотнул бальке и снова поставил бутылку на стол.

– Давай сменим тему, – предложил он.

– Ты можешь говорить о чем-то, кроме своих брошюр?

– Уверяю тебя, ты будешь удивлена, узнав, насколько я разносторонний человек.

– И как у тебя времени на все хватает? Я-то думала, святоши только брошюрами торгуют да изгнанием демонов занимаются.

Мейт намеренно старалась обидеть гостя, но тот на удивление легко игнорировал все ее выпады.

– Не демонов, – поправил ка-митар девушку. – А призраков Ночи.

– Кто же из них страшнее?

– Не знаю, с демонами Хоп-Стаха я не встречался.

– Ну конечно. – С деланно серьезным видом Мейт наклонила голову. – Всех демонов в свое время Ше-Шеол разогнал. А вот призраки Ночи по городу стаями бродят.

– Ты ни разу не видела призрака Ночи?

На шутку это не было похоже. Таким же тоном можно было спросить: видела ли ты когда-нибудь дождь? Мейт даже растерялась на время. А ка-митар смотрит на нее – одна рука подбородок подпирает, другая за бутылку бальке держится – и ждет ответа.

Мейт раздраженно взмахнула рукой – будто крошки со стола смахнула.

– Что ты хочешь услышать?

– Хочу получить ответ на свой вопрос.

Еще один взмах рукой.

– Я не собираюсь обсуждать эту тему.

– Почему? – Пауза. Глоток бальке. – У тебя в доме нет ни одного схороника, защищающего от призраков Ночи.

– Они мне ни к чему.

– Ты сама можешь совладать с призраками?

Мейт криво усмехнулась, глотнула бальке и посмотрела на святошу искоса, как на дурачка, которому до поры до времени удавалось прикидываться таким же, как и все. Ну по крайней мере не глупее большинства.

– Ты хочешь сказать, что веришь в призраков Ночи?

– Конечно, – уверенно кивнул Ше-Рамшо.

– Так же, как и в сказки про Ше-Шеола?

– А вот эту тему я обсуждать не желаю! – поднял руку с открытой ладонью ка-митар. – Это моя работа, которую я не хочу потерять!

– Что ж, разумному – достаточно.

– Ты знаешь, – улыбнулся вдруг Ше-Рамшо, – я давно не встречал человека, с которым бы мы так хорошо понимали друг друга.

– Не подлизывайся, – осадила святошу Мейт. Хотя, сказать по чести, слова ка-митара не были ей неприятны. Скорее уж наоборот. – Для того чтобы торговать верой, нужно самому ее иметь.

– Где ты работаешь? – задал неожиданный вопрос ка-митар.

– А что? – тут же насторожилась Мейт.

– Я только спросил, где ты работаешь, а ты уже напряглась. Кто тебя так напугал?

На последний вопрос святоши Мейт отвечать не стала. А что касается работы, так в том нет никакого секрета.

– Я работаю на заводе Ше-Матао.

– Ага, – многозначительно произнес ка-митар. – «Ген-модифицированные белки Ше-Матао».

– И что дальше?

– Мне доводилось бывать на заводах Ше-Матао.

– Призраков Ночи изгонял?

Мейт попыталась снова съязвить, но неожиданно попала в точку.

– У патерната культа Ше-Шеола долгосрочный договор с советом директоров производственного товарищества «Ген-модифицированные белки Ше-Матао». Мы регулярно проводим очистку всех их производственных помещений от негативного воздействия отрицательной энергии, что приносят с собой работники, и производим перезарядку схороников от призраков Ночи. Заводы Ше-Матао, в свою очередь, обеспечивают продуктами питания наши шаханы и приюты. Получается – одно дело делаем.

Мейт озадаченно сдвинула брови.

– Порядок в стране поддерживаем, – уточнил ка-митар. – Что нужно людям для того, чтобы пережить Ночь? – спросил он. И сам же ответил: – Еда и вера. Еды – много, веры – хотя бы чуть-чуть. Принимая во внимание то, насколько глубока вера нашего народа, – поди пойми, серьезно он говорит или ерничает? – нельзя игнорировать оценку, которую дают продукции «ГБ» представители культа Ше-Шеола. Ты никогда не покупала у моих коллег брошюры с избранными цитатами из То-Кабры?

– Как же, не покупала! – Мейт тряхнула головой, откидывая назад упавшие на лицо волосы. – От твоих коллег иначе не отвяжешься.

– Ну и как?

Мейт взглядом указала в угол, где стояло мусорное ведро.

Ири с укоризной цокнул языком – разве можно быть настолько нелюбопытной!

– Ну и что дальше? – насмешливо развела руками Мейт. – Сам читай свои цитатники, коль интересно!

Ше-Рамшо поморщился – недовольно, как будто бальке, которым угощала хозяйка, оказалось кислым. Но дело было, конечно, не в бальке.

– На последней странице каждой брошюры реклама продукции «ГБ». Хочешь покажу?

– Я тебе верю, – даже ни намека на удивление.

– Тебя это не коробит? – осторожно поинтересовался ка-митар.

– А почему меня это должно как-то задевать?

– Да, понимаю. – Святоша быстро провел ладонью по лицу, словно стирая ненужные воспоминания. – Я забыл, что ты не веришь ни в Ше-Шеола, ни в спасение души посредством воспевания священных гимнов, ни даже в призраков Ночи. А вот скажи мне, когда ты впервые увидела, из чего на предприятиях товарищества Ше-Матао делают продукты питания, как долго ты потом не могла их есть?

Мейт чуть повернула голову и удивленно приподняла левую бровь.

– Я не читаю мысли, – улыбнулся ка-митар. – Просто ты не первый работник «ГБ», с которым я беседую.

Когда Мейт впервые пришла на фабрику «Генмодифицированные белки Ше-Матао», ее первым делом отвели к начальнику цеха. Начальник – невысокого роста мужичонка с удивительно неприятными, мелкими и как будто намеренно кем-то заостренными чертами лица, одетый в темно-зеленый комбинезон с желтой нашивкой на кармане, – окинул новую работницу оценивающим взглядом. Странный был взгляд – скользкий и одновременно липкий. «Мы тут не дурака валяем, а выполняем государственную программу обеспечения населения продуктами питания» – таковы были первые слова, которые он произнес. Не «здравствуйте», не пусть даже несколько фривольное «приветик, милашка». А потом он дал подписать Мейт документ о неразглашении служебной информации. При этом начальник очень коротко объяснил, что сохранения режима секретности требует пристальный интерес, проявляемый к разработкам «ГБ» далеко не всегда чистыми на руку конкурентами. Подписанный документ запрещал Мейт Ут-Харт обсуждать с кем бы то ни было все, что она увидит, услышит или даже унюхает на своем рабочем месте. Обоняние было отмечено особо, и Мейт поняла, почему, когда вызванный начальником бригадир смены проводил ее в цех.

В длинном ярко освещенном помещении со стенами, выложенными белой кафельной плиткой, стоял невообразимый смрад. Вонь была настолько плотной, почти осязаемой, что в первый момент Мейт едва сознание не потеряла – ей показалось, будто кто-то пытается затолкнуть ей в горло большой комок грязной ваты. Ну, что встала, подтолкнул ее в спину бригадир, работать пришла или глазеть? Глазеть тут не положено. Мейт попыталась проглотить застрявший в горле комок, но он только провалился чуть ниже и остановился где-то в середине пищевода – ни вздохнуть, ни выдохнуть, ни даже слюну сглотнуть не получается.

Люди работали у конвейера, тянущегося вдоль всего цеха и уходящего через полупрозрачную пластиковую перегородку в соседний цех. Одеты они были в такие же темно-зеленые форменные комбинезоны, что и начальник цеха, только у работников одежда была мокрой и грязной, у некоторых – рваной, перехваченной на поясе куском бечевки или проволокой в белой пластиковой оплетке. И все как один были в резиновых ботах, потому что стоять приходилось по щиколотку в полужидкой, перемешанной с опилками грязи. Поначалу Мейт решила, что это загустевшая кровь, но, по счастью, быстро сообразила, что как раз крови-то в цехе взяться неоткуда – всем известно, что товарищество «Ген-модифицированные белки Ше-Матао» изготовляет продукты питания не из натурального мяса, а из белковых компонентов, частично синтезированных в биореакторах, частично извлеченных из ген-модифицированных морских водорослей. Пусть так, но, в отличие от остальных, на ногах у новой работницы были не резиновые боты, а войлочные тапочки, в которых ей и пришлось лезть в мерзкую, зловонную грязь. Вернувшись домой, Мейт несколько часов парила ноги в горячей воде и терла жесткой щеткой, а ей все казалось, что въевшиеся в кожу, забившиеся под ногти грязь и вонь останутся теперь с ней навечно.

Перед каждым работником стоял высокий металлический стол. Вылавливая что-то из вязкой жижи, заполнявшей неглубокие кюветы по краям стола, работники внимательно осматривали находку, мяли пальцами – некоторые даже нюхали! – после чего кидали странные, похожие на перепачканные грязью небольшие упругие мячики либо на медленно ползущую по центру стола резиновую ленту, к которой «мячики» словно бы прилипали, либо на пол, себе под ноги. Бригадир натянул резиновую перчатку и выхватил странный «мячик» из рук одной из работниц. Это шмульц, сказал он, показав Мейт предмет. Основа всех продуктов, выпускаемых «ГБ». На первый взгляд шмульц напоминает дерьмо. Да и пахнет он, как дерьмо, бригадир сунул округлый кусок шмульца Мейт под нос. Не морщись, усмехнулся он, увидев гримасу на лице новой работницы, скоро привыкнешь. Здесь все так воняет. Запах отбивают только на последней стадии изготовления продуктов, когда добавляют красители и ароматизаторы. Продукт должен иметь товарный вид и запах, глубокомысленно изрек он, любуясь при этом лежащим на ладони куском похожего на дерьмо шмульца. Иначе кто ж его покупать станет. Ежели будешь стараться и хорошо работать, то со временем тебя переведут в другой цех, туда, где почище. Но здесь мы выполняем, почитай что, самую важную работу – сортируем шмульц. Качественный продукт получается только из зрелого шмульца. Пропустишь кусок незрелого, и всю партию готового продукта можно на переработку отправлять. Само собой, после этого вся смена, при которой незрелый шмульц на конвейер прошел, без зарплаты остается. Это, я полагаю, понятно. Кусок шмульца, грязь на котором начала подсыхать, полетел на стол. Запустив в кювету руку в перчатке, бригадир выловил из темно-коричневой слизи свеженький кусок ген-модифицированного дерьма. А теперь усекай, как отличить зрелый шмульц от незрелого, два раза повторять не стану.

Прежде Мейт полагала, что самым отвратительным эпизодом в ее жизни был случай, когда четверо полупьяных парней силой затащили ее в темный подъезд. После урока, что преподал ей бригадир из цеха сортировки шмульца, Мейт Ут-Харт поняла, как жестоко она заблуждалась. А почему недозрелый шмульц кидают на пол? – поинтересовалась Мейт у бригадира. «Потому что он уже не дозреет», – ответил тот. Недозрелый шмульц только в переработку и годится. В переработку? Мейт удивленно посмотрела на пол. Но его же ногами топчут. Бригадир усмехнулся. Винные ягоды тоже топчут ногами, чтобы сделать вино. Можно, конечно, и прессом сок выдавить, но вкус будет не тот. Дома, отмокая в ванной, Мейт думала, что никогда больше не пойдет на фабрику «ГБ«, уж лучше с голоду подохнуть, чем заниматься сортировкой дерьма. Так она решила, но пошла. А что было делать? Это наедине с собой можно говорить, что, мол, лучше я умру, чем сделаю то-то и то-то. Однако на деле умирать почему-то никто не торопится.

В цех сортировки шмульца Мет Ут-Харт вернулась и проработала там без малого три больших цикла, пока не была переведена в цех прессовки и сублимации. Человек – поразительное существо, способное привыкнуть почти ко всему. Ну разве что только жить под водой пока еще не научился. Мейт привыкла и к удушающей вони в цехе, и к постоянной грязи под ногами, и к ощущению гадливости, когда приходилось брать в руки и тщательно ощупывать теплый аморфный комочек шмульца. Единственное, что Мейт не смогла побороть, так это чувство тошноты, возникавшее всякий раз, когда, зайдя в магазин, она видела полки, заваленные продукцией «Ген-модифицированных белков Ше-Матао». Пакетики из блестящей фольги с изображениями счастливо улыбающихся красоток – «Сублимированный гуляш», «Котлетный фарш», «Универсальный суповой набор», «Завтрак менеджера», «Шашлык по-тайнорски» – знали бы покупатели, из чего все это сделано!

– Так сколько же?

– Три средних цикла, – с показным безразличием Мейт пожала плечами. – Ну, может быть, чуть больше – четыре.

– А потом?

– А что потом? – Мейт смотрела не на собеседника, а на стоявшую перед ним полупустую бутылку. – В магазине при заводе продукты «ГБ Ше-Матао» продаются за полцены.

– Что и требовалось доказать, – улыбнулся ка-митар.

– И что же это доказывает? – не поняла Мейт.

– Человек – такая тварь, что ко всему привыкает. Не так ли?

Мейт скроила презрительную гримасу – тоже мне, новость.

Ка-митар подался вперед, навалился грудью на стол, руками обхватил бутылку и вполголоса, как будто опасался, что их могут подслушивать, произнес:

– Сначала мы привыкаем есть то, что мало похоже на пищу. Потом привыкаем не замечать призраков Ночи. – Ше-Рамшо наклонил голову к плечу, при этом взгляд его по-прежнему следил за цветом глаз Мейт. – Так проще жить, верно?

– Как? – Вопрос слетел с губ Ут-Харт, подобно сухому листу с дерева, – с шелестом, который скорее угадывается, чем слышен.

Ка-митар резко подался назад. Бутылка, что он зажал в ладонях, скользнула по столу и замерла на самом краю.

– Не замечая, что происходит вокруг. – Держа бутылку меж ладоней, Ше-Рамшо поднес ее к губам и сделал глоток. – Почему у тебя дома нет схороников?

– Потому что я не верю в призраков Ночи, – ответила Мейт.

– Потому что ты не хочешь их замечать. – Ка-митар залпом допил остававшееся в бутылке бальке и со стуком припечатал донышко бутылки к столу. – Смотри, сестра. – Ше-Рамшо вытащил из-за пазухи горсть небольших амулетиков, нанизанных на грубую серую нитку, и высыпал их на стол. – Смотри, это «Глаз Ночи», – он показал Мейт шарик из черного непрозрачного стекла. – Это, – Ири поднял со стола изогнутый кусочек темно-коричневого пластика, – «Корень Зла». А вот еще, – в пальцах у святоши оказался совершенно непонятный предмет, похожий на растрепанный, с торчащими во все стороны концами спутанных ниток клубок шерсти, – «Звезда Нерожденных». «Небесная Стрела» – металлический штырь, похожий на гвоздь без шляпки. – Все эти схороники сделаны руками воспитанников приюта при шахане, в каждый из них они вложили частицу своей души.

– Не-а. – Мейт плавно качнула головой из стороны в сторону. – Ничего я у тебя не куплю. Достаточно того, что ты воспользовался моим сортиром, а теперь пьешь мое бальке.

Ка-митар усмехнулся и кинул связку с амулетами на стол.

– За бальке я могу заплатить.

– Не о том речь.

– Тогда о чем же?

– Ты ведь и сам в это не веришь. – Мейт подцепила ногтем нитку с нанизанными на нее схорониками, чуть приподняла и отпустила.

Упав на стол, тихо звякнула «Небесная Стрела».

– Я верю в призраков Ночи.

– Серьезно? – милая, полная скепсиса улыбка.

– Я верю в призраков Ночи и в то, что схороники помогают с ними бороться.

Мейт вытянула руку и постучала пальцами по столу.

– Становится скучно.

– Ты просто не хочешь меня слушать, – с укоризной произнес ка-митар.

– Не хочу, – не стала отрицать Мейт.

– Потому что боишься.

– Нет.

– Ты не страдаешь никтофобией?

Мейт в недоумении уставилась на Ше-Рамшо – подобные вопросы не принято задавать даже близким людям.

– Ты еще спроси, не мочусь ли я в постель.

– Ты не мочишься в постель?

– Придурок! – слово вылетело изо рта точно плевок.

Ше-Рамшо улыбнулся и утерся ладонью.

– Я – ка-митар, – сказал он. – Ты забыла об этом?

– Одно другому не мешает, – буркнула Мейт.

– Хочешь, я уйду?

Пауза, короткая, как вдох, и – выдох:

– Нет.

– Тогда возьми. – Святоша отцепил от связки один амулетик и протянул его Мейт.

– Нет…

– Это подарок. – Девушка все равно не торопилась взять схороник, и Ше-Рамшо, улыбнувшись, положил его перед ней на стол. – Это «Свет Завтрашнего Дня». Когда я сам был воспитанником, мне больше всего нравилось делать именно этот схороник.

Мейт взяла двумя пальцами похожий на каплю кусочек прозрачного пластика, внутри которого горела золотистая искорка.

– Хочешь знать, как его делают? – спросил ка-митар.

– Мне все равно.

Мейт поднесла схороник к глазам. Ей хотелось заглянуть в самую глубину золотистой искорки, казавшейся живой и теплой.

– Тогда я расскажу тебе о призраках Ночи, – прозвучало это отнюдь не как предложение, как строгий учительский наказ: сиди и слушай!

– Давай, – безразлично дернула плечом девушка. – Это ведь твоя работа.

– Нет, – качнул головой святоша. – Моя работа – цитатники да схороники продавать. А то, что я хочу тебе рассказать, – это только мое.

– Тогда зачем?

Ка-митар улыбнулся.

– Жаль мне тебя, сестра.

Мейт хохотнула – принужденно, бессмысленно – и бросила схороник, что дал ей ка-митар, в бутылку с недопитым бальке.

Ше-Рамшо словно и не заметил, что она сделала. Или же ему и в самом деле было безразлично?

– Ты не видела Дня, потому что родилась Ночью.

– И что с того? – с вызовом вскинула подбородок Мейт.

Ше-Рамшо поднял руку – жест одновременно успокаивающий и приказывающий помолчать, просто помолчать и послушать.

– Я не намного старше и не собираюсь учить тебя жить. Я всего лишь хочу поделиться с тобой своими наблюдениями.

– Почему именно со мной?

Мейт задала вопрос не потому, что ей требовался ответ, – сама того не понимая, она искала основания для недоверия. Еще лучше – повод для подозрений. Почти все ее поступки были неосознанными, импульсивными. Так же безотчетно она верила не логике, а интуиции. Даже странно, что при таком отношении к жизни Мейт Ут-Харт все еще оставалась живой.

– Потому что ты впустила меня в свой дом, – ответил ка-митар. – И согласилась выслушать меня.

– Разве?

– Да, – улыбнулся Ше-Рамшо. – Поверь, если бы ты не хотела узнать, что я собираюсь тебе сказать, ты давно выставила бы меня за дверь.

Мейт подалась назад.

– Наверное, мне так и следует поступить.

– Нет, – качнул головой Ше-Рамшо. – Ты этого не сделаешь.

– Почему?

– Ты понимаешь, что я тебе нужен.

Мейт откинула голову назад и рассмеялась – натянуто и очень ненатурально, это был даже не смех как таковой, а демонстрация определенного душевного состояния, желание приблизиться к нему через внешнее проявление.

– Беда – ортодокс назвал бы это проклятием – тех, кто родился Ночью, заключается в том, что в большинстве своем они не боятся тьмы. – Заметив недоверчивый прищур Мейт, Ше-Рамшо сделал уточнение: – Боятся, конечно, но не так, как те, кто родился Днем. Родившиеся Днем обладают способностью видеть или каким-то иным образом распознавать прячущихся во тьме призраков Ночи.

– Бред!

– Нет.

– Что же тогда?

– Стремление выжить.

Мейт задумалась.

Раз, два, три – медленно считал про себя ка-митар.

– Не понимаю, – тряхнула головой девушка.

На этот раз она ничего не отрицала с ходу. Она действительно хотела понять.

– Как ни странно, большинство людей полагают, что призраки Ночи – это жуткие потусторонние существа, прячущиеся во тьме.

– Разве это не так?

– Будь так, призраков мог бы видеть каждый.

– Ты их видишь?

– Нет.

Мейт показалось, что в ответе Ше-Рамшо, в движении его головы, едва заметно качнувшейся из стороны в сторону, было скрыто разочарование. Или обида?

– Но ты веришь в их существование.

– Потому что я видел тех, кто встречался с призраками Ночи. Я был совсем рядом, чувствовал их дыхание…

Фраза оборвалась на взлете. Челюсти говорившего сомкнулись, губы плотно сжались. Ше-Рамшо прикрыл глаза, как будто вдруг почувствовал боль – не мучительную, скорее привычную, которую просто надо переждать.

Ка-митар сделал глубокий вдох.

– Несколько дней назад неподалеку от площади Согласия был убит са-турат, старший инспектор секторного управления. Я случайно оказался рядом. Когда я услышал крик, мне показалось, что кровь застыла у меня в жилах. В этом крике не было почти ничего человеческого, так мог кричать дикий зверь, испытывающий невыносимые страдания в преддверии смерти. Придя в себя, я бросился в проулок, откуда раздался крик, и первым оказался возле несчастного. Он был в агонии и не мог ничего сказать. Но взгляд его… Он смотрел так, будто видел морду демона смерти, выглядывающую из-за моего плеча.

Ше-Рамшо опустил взгляд, ткнул пальцем в пластиковое покрытие стола, надавил и провел по нему, оставив влажный след.

– Его мог убить человек, – сказала Мейт.

Ка-митар не поднял головы, но Мейт показалось, что она услышала короткий смешок.

– Хотел бы я посмотреть на человека, способного сделать такое.

– Что?

– Са-турат был оскальпирован, кожа с лица содрана, суставы рук и ног раздроблены, грудь в глубоких порезах, живот проткнут в нескольких местах. Язык отрезан и уложен в портмоне, убранное во внутренний карман пиджака. В рот же был засунут указательный палец, отрезанный с левой руки. Приличная сумма денег, имевшаяся у несчастного при себе, осталась нетронутой. Мне известны все эти жуткие подробности, потому что пришлось ехать с са-туратами в участок, чтобы дать показания. Действовал явно не грабитель, которому было бы достаточно ударить жертву по голове или уж, на худой конец, перерезать горло. Убийца получал наслаждение, истязая свою жертву. Ему больше ничего не было нужно, кроме как смотреть на ужас в глазах несчастного, слышать его стоны, не просто видеть, а чувствовать, как он медленно умирает, истекая кровью… – Оборвав фразу, ка-митар резко взмахнул кистью руки, словно отгоняя от лица кровососа. – И это не первый подобный случай в Ду-Морке.

– Ты хочешь сказать, что призраки Ночи убивают людей? – Мейт с сомнением поджала губы. – В таком случае я скажу тебе, что ты плохо знаешь своих милых сограждан. Именно люди, а не звери, способны на бессмысленную жестокость, именно люди, вполне нормальные с виду люди, живущие с тобой по соседству, улыбающиеся тебе, совершают такие мерзости, какие не в состоянии породить даже больное воображение. Ма-ше тахонас! – Мейт хлопнула ладонью по столу. – И мне приходится объяснять это знатоку человеческих душ!

– Не ругайся, сестра, – с укоризной произнес Ше-Рамшо. – Не к лицу это такой красивой и умной девушке, как ты. Убийца уже не человек. Он был человеком, пока призраки Ночи не сожрали его душу. Именно они заставляют его не просто убивать, но жестоко мучить свои жертвы. И они же наделяют его нечеловеческой хитростью и изворотливостью, что позволяет убийце всякий раз уходить безнаказанным. Скорее всего одержимый призраками Ночи человек даже не подозревает о том, какие страшные злодеяния он творит своими руками. Насладившись страшной жертвой, призраки Ночи на время оставляют его в покое. Но они будут снова и снова заставлять его убивать. Снова и снова – до тех пор, пока…

Ка-митар снова умолк, не закончив фразы, как будто вдруг потерял нить рассуждений.

– Пока что? – спросила Мейт, не дождавшись продолжения.

С непринужденным видом святоша откинулся на спинку стула, приподняв за горлышко, качнул бутылку и, убедившись, что она пуста, снова поставил на стол.

– Пока не наступит рассвет, – сказал он так, будто речь шла о совершенно незначительной сумме долга, который он никак не может вернуть кредиторам. – Все хотят дожить до рассвета. Отдать свою душу призракам – это всего лишь один из способов пережить бесконечно долгую Ночь.

– И все равно я не верю в призраков Ночи. – Мейт стукнула пальцем по краю стола, будто отсекая невидимую нить.

– А им до этого нет дела, – сдавленно просипел ка-митар, будто его за горло кто схватил. – Веришь ты в него или нет, призрак Ночи живет в душе каждого человека. Родившиеся Днем могут их видеть, поэтому-то они до смерти боятся тьмы. Те же, что родились Ночью, считают истории о призраках глупыми сказками, которыми ка-митары потчуют людей, чтобы продать свои дрянные амулетики. – Ше-Рамшо подцепил пальцем нитку с нанизанными на нее схорониками, приподнял и кинул на тот край, где сидела Мейт. – Эти схороники не обладают никакой магической силой, уж поверь мне, сестра, я сам их когда-то делал, но тем, кто в них верит, схороники могут помочь бороться с призраками.

– Тебе они помогают? – спросила Мейт и двумя пальцами толкнула связку схороников в сторону ка-митара. – Вон их у тебя сколько.

– Так я-то в них не верю, – горько усмехнулся ка-митар. – Моя задача в том, чтобы говорить о вере с тем, кому это нужно.

– Мы вернулись к началу разговора, – заметила Мейт.

– Верно, – согласился Ше-Рамшо. – Но теперь ты имеешь представление о том, чем я занимаюсь, знаешь, во что я верю, догадываешься, чего я боюсь…

– Ты чего-то боишься?

– Самого себя.

– Не понимаю.

– Я не помню Дня, а потому не вижу призраков Ночи, что хотят сожрать мою душу. Но я знаю, что они есть.

– Призраками Ночи ты называешь страхи, живущие в душе у каждого.

– Призраки имеют множество обличий.

Мейт словно не услышала слов, сказанных Ше-Рамшо. Она продолжала говорить, не обращаясь к собеседнику, а рассуждая вслух, разговаривая сама с собой, пытаясь построить логическую цепочку, которая должна вывести ее к цели, пока еще неосознанной, присутствующей на уровне предчувственного восприятия, подобно картине, которую видит только художник, покрывающий грунтовкой натянутый на подрамник холст.

– Нет такого человека, который ничего не боится. Он может думать, что ему неведом страх, он может быть уверен в том, что способен побороть все страхи мира, но страх все равно живет в его душе. Он боится уже хотя бы того, что однажды страх окажется сильнее его.

– Молодец, – одобрительно улыбнулся ка-митар. – Безотчетный страх правит миром. Он имеет сотни имен и тысячи масок, придуманных для него людьми. Лидерами становятся те, кто выбирает наилучшее на данный момент воплощение страха, простое и понятное каждому, но в то же время и с некоторой претензией на оригинальность. Основная функция власти заключается в придумывании для страха новых имен, без которых невозможно управлять огромными массами людей, ведь каждый непременно хочет что-то свое.

– Страх объединяет всех.

– Именно страх, а не какая-то там великая цель и не мифическая национальная идея. – Ше-Рамшо презрительно махнул рукой. – У нас давно уже нет никакой цели. Мы живем по инерции, стараясь даже не победить, а только обмануть собственные страхи. Наиболее простой и эффективный способ сделать это – превратить живущий в душе страх в зримое воплощение собственных низменных устремлений.

– В призрака Ночи.

– Но способен на это не каждый.

Ка-митар смотрел на девушку, ожидая, что она скажет, а Мейт Ут-Харт глядела на дно бутылки, где под слоем недопитого бальке слабо поблескивала золотая искорка, спрятанная в схоронике. «Свет Завтрашнего Дня».

Неизвестный

Глава 5 Выход в черное.

В прихожей Ше-Кентаро ненадолго задержался, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Узкие черные брюки, остроносые полуботинки того же цвета, черный свитер под горло. Дернув замок металлической «молнии», Ше-Кентаро наполовину застегнул короткую куртку из плотной грубой черной материи. Широкая и бесформенная, куртка почти полностью скрадывала очертания фигуры. Наружные карманы мелкие, такие, что руку не засунешь, чтобы не создавать лишних проблем тому, кто вздумает без ведома хозяина в них забраться, зато во внутренние можно спрятать бутылок пять бальке. Такие куртки обычно носили в пригородах – недорого и прослужат долго. В секторах побогаче уже предпочитали кожзам. В центре на одетого так, как сейчас Ше-Кентаро, смотрят с откровенной насмешкой – явился, деревенщина! И чего ему тут надо? В центре народ смелый, потому что за каждым третьим по пятам охранник идет, напоказ не выставляется, но присматривается к тем, кто рядом с хозяином, а на перекрестках са-тураты стоят – по двое, по трое. А то и машина патрульная припаркуется у тротуара, выйдет из нее са-турат, не спеша, рассекая поток гуляющих, пройдет к палатке, торгующей джафом, возьмет два парпара – себе и напарнику и так же неторопливо вернется назад. Народ безмолвствует и улыбается – вот оно, лицо власти, красивое, гордое и волевое! Так спокойнее – верить в то, что стоит тебе только позвать на помощь, а са-тураты уже тут как тут, готовы служить и защищать. Ше-Кентаро усмехнулся и подмигнул своему отражению в зеркале: знали бы они са-туратов так же, как знаем их мы с тобой, верно, приятель? Ведают ли те, кто, счастливые и довольные жизнью, прогуливаются по площади Согласия, любуясь иллюминацией, включенной в честь праздника, который всегда с ними, что происходит в то же самое время всего в нескольких шагах от них? Заглядывали они хотя бы раз в темные переулки, где притаились призраки Ночи?

Парней из пригородов считают совершенно отвязными и немного не в себе. Поэтому и оделся Ше-Кентаро так, чтобы никто не привязался. У них ведь у каждого второго в кармане нож выкидной – в любом споре самый веский аргумент, которому трудно что-то противопоставить. Ше-Кентаро ножу предпочитал парализатор – оружие не в пример более чистое и безопасное. Парадокс же заключался в том, что гражданин Кен-Ове имел полное право носить в кармане нож, а за парализатор можно было и срок схлопотать – в том случае, если не сумеешь договориться полюбовно с са-туратами, которые найдут его у тебя при случайном обыске на улице.

Ше-Кентаро еще раз проверил содержимое карманов. Бумажник и упаковка стимулятора на месте, карточка удостоверения личности в заднем кармане брюк, мобильный телефон включен. Во внутреннем кармане куртки – парализатор. Одернув куртку, Ше-Кентаро погасил в прихожей свет и вышел за дверь.

Три лестничных пролета вниз, дверь парадного, тротуар. Ше-Кентаро из своего кармана платил пареньку из многодетной семьи, что жила на первом этаже, чтобы он следил за освещением в парадном. Свет на первом этаже и возле подъезда должен гореть всегда. Паренек был не по годам смышленый – Ше-Кентаро подозревал, что малолетний прохвост сам втихаря выворачивает лампочки, чтобы брать у жильца с третьего этажа деньги на покупку новых, – но при этом еще и исполнительный, так что у Ше-Кентаро не было повода хотя бы раз выразить недовольство его работой.

На улице светло от множества огней. Горит почти каждый уличный фонарь, что в последнее время случается редко. Муниципальные службы начинают внимательно следить за освещением улиц, когда до выборов в Палату государственных размышлений остается три-четыре средних цикла, ну и, само собой, в преддверии выборов ва-цитика. Должно быть, власти всерьез полагают, что лояльность граждан в отношении власть имущих прямо пропорциональна степени освещенности городских улиц. Ну что тут скажешь? Если ничего иного в голову не приходит, можно и на такой платформе строить предвыборную программу. Закономерность, выведенная эмпирическим путем, работала тем не менее четко. Ше-Кентаро прикинул в уме, но так и не сообразил, что за выборы на носу. Не проявляя гражданской сознательности, Ону на выборы не ходил, потому и предвыборная суета его нисколько не беспокоила. Светло на улицах – ну и славно. А большего от власти, как от нынешней, так и от тех, что придут ей на смену, ждать не приходится. Глупо жить несбыточными мечтами и надеждами. К примеру, скажем, с чего бы вдруг секторному ва-ниоху беспокоиться о том, как живет неизвестный ему Ону Ше-Кентаро? Или семья того паренька с первого этажа, которому Ше-Кентаро исправно деньги за ввинченные лампочки платит? Можно подумать, у ва-ниоха других забот нет или своей семьи ему мало.

Ше-Кентаро подошел к краю тротуара и махнул поднятой рукой. Почти сразу рядом притормозила двухместная малолитражка, старенькая, с помятым крылом и поцарапанной дверцей.

– На улицу Ут-Каст за двадцать рабунов подкинешь? – спросил Ону, наклонившись к приоткрытому окошку.

Водитель с энтузиазмом кивнул и открыл дверцу. Еще бы ему не согласиться – здесь идти-то всего ничего, поэтому Ше-Кентаро и не стал выгонять из гаража свою машину.

Ше-Кентаро сел рядом с водителем, подвигался, устраиваясь поудобнее, улыбнулся хозяину подержанного автомобиля. Тот в ответ нервно дернул щекой и тут же отвернулся – вроде как за дорогой внимательно следил. К разговору он был явно не расположен, что только порадовало Ше-Кентаро – Ону терпеть не мог болтливых водителей, которым все равно о чем, лишь бы потрепаться. А как известно, люди, у которых язык метет, что твое помело, обычно не отличаются не только большим умом, но также и высокими моральными принципами.

Доехав до места, Ше-Кентаро расплатился с водителем, вышел из машины, поднял воротник и внимательно посмотрел по сторонам. Район, в котором он оказался, вообще-то считался спокойным. Местные жители сами потихоньку справлялись с собственными проблемами, не ожидая помощи и не прося о ней. Если кто и вносил в их жизнь элементы напряженности и беспорядка, то вовсе не обосновавшиеся здесь уличные барыги и не их клиенты, а са-тураты, регулярно наведывавшиеся в сектор под предлогом наведения порядка, хотя на самом деле их интересовал только куш, что можно сорвать с покупателя контрафактного товара после того, как он окажется на заднем сиденье патрульной машины. Барыгу поймать куда труднее. К тому же те из них, что поумнее, предпочитали регулярно делать взнос в «Фонд взаимопонимания и согласия» – так они сами это называли. Накладно, конечно, но зато спокойно. Покупатель же контрафактного товара, едва только плюхнется на заднее сиденье патрульной машины, тут же забывает обо всех своих правах, о том, что приобретение с рук дефицитных товаров – тех же электрических лампочек, которых в магазинах не сыщешь, – само по себе преступлением не является, что главной обязанностью са-туратов, тех самых, которые зверьем на него смотрят, как раз и является защита его, законопослушного гражданина. И гражданин уже готов отдать все, лишь бы только выбраться из патрульной машины, напоминающей о тюремной камере, и поскорее обо всем забыть.

Ше-Кентаро знал, как следует вести себя в подобной ситуации. Са-тураты – они ведь как хищники, что, выбирая из стада потенциальную жертву, делают ставку на больную, ослабленную особь или высматривают молодняк, по неразумению разгуливающий в стороне от родителей. Держи себя уверенно, еще лучше – малость нагловато, разговаривай развязно, обращайся к собеседнику непринужденно: «Слышь, ты, приятель», – и патрульный са-турат быстро оставит тебя в покое. Ему ведь лишние проблемы тоже ни к чему, он и без тебя сегодня свой кусок урвет. И все же, прежде чем двигаться дальше, Ше-Кентаро огляделся – внимательно, но при этом так, чтобы его настороженность выглядела как обычная нерешительность. Ну вроде стоит на углу человек и никак не может решить, куда же ему пойти, – то ли местность незнакомая, то ли просто не знает, чем заняться. Нигде поблизости патрульных машин не видно. А в переулки они не суются – мало ли что. Своих клиентов са-тураты на выходе ловят – тех, кто от барыг с покупками идет, патрульные с первого взгляда распознают.

Не спеша, вразвалочку, то и дело поглядывая по сторонам, пошел Ше-Кентаро по тротуару вдоль проезжей части. Улица неплохо освещена. Никакой праздничной иллюминации, но без малого каждый второй фонарь горит. И витрины подсвечены, хотя ничего интересного в них не увидишь, один ширпотреб самого что ни на есть низкого качества. А бывает ли вообще ширпотреб высокого или хотя бы приличного качества? О качестве заботятся, когда делают штучный товар: страшит персональная ответственность. «Покупайте продукты производственного товарищества «Ген-модифицированные белки Ше-Матао»!!!» Обалденная реклама! Можно подумать, в продовольственном отделе магазина можно еще что-то купить, кроме изделий «ГБ Ше-Матао». И девчушка светловолосая с бутербродом, густо намазанным соусом, улыбается во весь рот. А взгляд затравленный, будто ее под дулом пистолета этот бутерброд жрать заставляют.

Места с приглушенным освещением на улице, конечно, встречались, но ни одно темное пятно не вызвало у Ше-Кентаро страха или хотя бы гадливости – не той, когда тошнота подступает к горлу, а когда просто хочется отвернуться в сторону. Хотя стимулятор он не принимал. Должно быть, у призраков Ночи нынче выходной, с усмешкой подумал Ше-Кентаро. На то, что когда-нибудь они навсегда оставят его в покое, смешно было даже надеяться.

Людей на улице почти не было. Глубоко засунув руки в карманы и втянув голову в плечи, быстро пробежал мимо Ше-Кентаро невысокий парнишка в куртке из кожзама, мятых брюках и полуботинках со сбитыми каблуками. Переваливаясь с боку на бок, точно большая нелетающая птица, шла навстречу старушка в странной одежде – такую, наверное, носили даже не Днем, а прошлой Ночью. Тяжело дыша, старушка упорно тащила за собой нагруженную сумку на колесиках. Эта точно не доживет до рассвета, подумал, взглянув на старушку, Ше-Кентаро. А чего ради тогда вообще жить?

Ше-Кентаро свернул в переулок со странным названием Третий Моторный. Как-то, любопытства ради, Ону детально изучил подробную карту столицы, но так и не смог отыскать ни Первого, ни Второго Моторного переулка, не говоря уж о Четвертом и Пятом. В переулке было заметно темнее, чем на улице. Фонари стояли на расстоянии семи метров друг от друга, а осветительных лент, переброшенных, как на центральных улицах, через проезжую часть, здесь не было и в помине. Ше-Кентаро привычно поежился, передернул плечами, готовясь к давно ставшему привычным приступу панического страха. Он уже поймал пальцами застежку кармана, в котором лежала упаковка стимулятора, когда вдруг понял, что ничего не происходит. Ше-Кентаро видел тротуар, стены домов, двери парадных, и этого было достаточно для того, чтобы он мог идти вперед, не прибегая к помощи стимулятора. Это было странно. Все равно что после недельного поста в предвкушении праздника живота подойти к заставленному яствами столу и вдруг понять, что не чувствуешь голода. Очень странно.

Ше-Кентаро достал все же из кармана упаковку стимулятора и зажал ее в кулаке – пусть будет под рукой. На всякий случай. Ону осторожно сделал шаг вперед. Затем еще один. Еще. Он шел медленно, тщательно выбирая место, куда поставить ногу, – как по болоту. В голове, непонятно с чего вдруг, принялось вертеться четверостишие детской считалочки:

??Набежала с неба тень – ?Убегай кому не лень. ?Ну а тот, кто не уйдет, ?Непременно пропадет.

Да уж, непременно.

Ше-Кентаро ускорил шаг.

По стене, справа от него, скользнула большая темная тень. Не тень даже – будто широкой мазок черной краской, почти мгновенно исчезнувший. Вот оно что! Призраки Ночи, как и прежде, следят за ним. Но сегодня они решили не терзать его душу. Они знают о том, что произошло. Они понимают, что у Ше-Кентаро и без них сейчас на душе одно паскудство. Незачем травить человека, который и без того сам себе противен.

– Эй, выходите, – едва слышно прошептал Ону. – Я все равно знаю, что вы здесь…

Ше-Кентаро и прежде не раз пытался заговорить с призраками Ночи, полагая, что им всем станет легче, если он поймет, чего они от него хотят. Но призраки никогда не отвечали. Промолчали они и на этот раз. Нужно окончательно свихнуться для того, чтобы начать разговаривать с призраками Ночи. Или же стать одним из них.

– Будьте вы прокляты, – произнес одними губами Ше-Кентаро.

Он знал, что призраки Ночи слышат его. Вот только сомневался, слышат ли его все затаившиеся во тьме призраки или только его персональные твари?

В конце переулка у невысокого дощатого забора топтался парнишка в легкой куртке с капюшоном, надвинутым так, что лица не видно. Стрельнув хитрым взглядом из-под края капюшона в сторону направлявшегося к нему Ше-Кентаро, парнишка забубнил хриплым голосом:

– Товары всяки разны, кому чо надо, все по чести, без обмана, дешево и сердито…

Ше-Кентаро остановился напротив зазывалы, и тот сразу умолк. Шмыгнул носом, утерся рукавом.

– Чего тебе? – подозрительно глянул он на Ше-Кентаро.

Не иначе как новенький. Прежде Ше-Кентаро его не видел.

– Слизень нужен, – процедил сквозь зубы Ону.

– На фига тебе Слизень?

Вместо ответа Ше-Кентаро отвесил парню подзатыльник – не сильно, исключительно для порядка, чтобы знал свое место.

– Там, – парнишка махнул рукой за угол и недовольно засопел. – Спроси возле третьего подъезда.

Ше-Кентаро направил на парня указательный палец, как будто сказать что хотел. Зазывала испуганно втянул голову в плечи. Точно, новенький. Так ничего и не сказав, Ше-Кентаро махнул рукой – Хоп-Стах с ним. Учить малолетних – только время попусту тратить. Своим умом до всего дойдет, если голову по дороге не разобьет. Можно подумать, Ону сам не знал, где искать Слизня.

У барыг уличных дело поставлено что надо. Порой Ше-Кентаро думал: что, если бы все в Кен-Ове работали так же, как барыги, с таким же энтузиазмом, находчивостью и усердием? Вывод очевиден – барыги остались бы без работы.

Уличные барыги предлагали свои товары по всему Ду-Морку. Наметанный взгляд мог выловить их подручных даже в праздно гуляющей толпе на постоянно освещенной веселыми огнями – праздник всегда с нами! – площади Согласия. Им было что предложить даже очень и очень обеспеченным жителям столицы, которым незачем покупать из-под полы самодельные декодеры для просмотра программ кабельного телевидения. Что предлагали своим клиентам барыги на площади Согласия, в принципе было известно всем, но говорить об этом вслух – ни-ни! Но было в Ду-Морке несколько мест, где активность уличных барыг заметно превышала среднестатистическую. О таких местах знал каждый, кому приходилось сталкиваться с проблемой поиска дефицитного товара. А ежели кто не знал, то достаточно было спросить у соседей, – и верное место тебе укажут, и объяснят, как отличить качественный товар от подделки, и посоветуют, к кому обратиться, чтобы купить подешевле.

Большинство мест скопления уличных барыг располагалось в пригородных секторах – там тише, спокойнее, да и са-тураты наведывались нечасто. А если вдруг затевалась операция по ликвидации рынка незаконной торговли контрафактными товарами, то барыги о том узнавали загодя, и в сети са-туратов попадалась разве что только мелкая рыбешка: начинающие спекулянты, от которых солидные барыги и сами рады избавиться, да бабульки, продающие с рук всякую мелочь. В черте Старого города, вобравшего в себя сектора, построенные еще до того, как Ду-Морк начал обрастать пригородами, точно дно морского судна раковинами, имелось два места активной нелегальной торговли: рядом с улицей Ут-Каст, где сейчас находился Ше-Кентаро, и в секторе Тар-Бей, неподалеку от стадиона «Генератор». Сами барыги на улице не показывались: у каждого из них имелась точка хранения товаров, куда то и дело забегали уличные зазывалы, осуществлявшие живую связь между торговцем и покупателем.

Ше-Кентаро познакомился со Слизнем четыре больших цикла тому назад, можно сказать, по чистой случайности. Работавший на Слизня зазывала, приняв Ону за лоха, решил подсунуть ему поддельный антидот. Когда же Ше-Кентаро указал ему на «ошибку», – Ону решил шума не поднимать, а просто получить товар, за который заплатил, – зазывала пригрозил ему ножом. Пришлось Ше-Кентаро использовать парализатор. Когда зазывала рухнул на тротуар, а Ше-Кентаро наклонился, чтобы вытащить у него из кармана упаковку антидота, из подъезда выбежали подручные Слизня, из-за жалюзи наблюдавшие за тем, что происходит на улице. Ону доставили к хозяину – точка Слизня находилась здесь же, на первом этаже, дверь направо от лифта. Двухкомнатная квартира имела нежилой вид. Почти все свободное пространство заставлено картонными коробками, маркированными красным карандашом: буквы, цифры, порой какие-то совершенно непонятные знаки. Как позднее убедился Ше-Кентаро, коды на коробках понимал один только Слизень. В углу большой комнаты, у закрытого черными жалюзи окна стоял столик, похожий на ученическую парту. Рядом с ним – армейская раскладная кровать, застеленная тонким темно-синим одеялом из искусственной шерсти. За столом сидел Слизень – так его называли подручные, так он сам представился Ше-Кентаро. Настоящее имя барыги Ону так и не узнал. Да и не стремился расширить свои знания в этом направлении. Как ни странно, прозвище Слизень не только не казалось барыге обидным, а даже нравилось. Должно быть, он носил его так давно, что успел привыкнуть и уже не воспринимал в ином значении.

Слизень был примерно одного с Ше-Кентаро возраста. Невысокого роста, коренастый, с широким, выступающим вперед подбородком, резкими жестами и особой манерой говорить – очень быстро, почти взахлеб, глотая окончания слов, – барыга производил впечатление уверенного и, как ни странно, вызывающего доверие человека. Узнав, в чем дело, Слизень велел привести зазывалу с улицы. Парень уже начал приходить в себя, но сам стоять на ногах еще не мог. Человек, поддерживавший зазывалу под руку, сразу отошел в сторону, как только Слизень объявил, что ежели придурок, пытавшийся его – его, а не клиента! – обмануть и без дела размахивавший ножом, надеется остаться безнаказанным, то он глубоко заблуждается. Ноги зазывалы подломились, и он упал на колени. Было ли это последствием временного паралича или таким образом зазывала молил о снисхождении? Слизень коротко махнул кистью руки, как будто откидывая в сторону ненужную ему вещь. Двое из находившихся в комнате тут же подхватили бывшего зазывалу под руки и выволокли в коридор. Что с ним стало, Ше-Кентаро не знал, но впредь он больше никогда не видел этого парня возле точки Слизня.

Разобравшись с незадачливым пройдохой, Слизень поинтересовался у Ше-Кентаро, каким образом он догадался, что антидот, который пытался всучить ему зазывала, поддельный? Ону объяснил, как легко по внешнему виду отличить настоящий антидот от фальшивки. Слизень слушал его с интересом – похоже было, он впервые слышал то, что рассказывал Ше-Кентаро. После этого он спросил, для чего Ше-Кентаро покупает антидот. Быть может, болен кто-то из его близких? Тогда Ше-Кентаро рассказал барыге о своей работе. Почему он так поступил, Ше-Кентаро и сам толком не знал. Быть может, в тот момент ему показалось, что работа ловца чем-то сродни тому, чем занимается уличный барыга? В конце концов, оба они делают деньги на людских бедах.

С этого и началась история странных взаимоотношений барыги и ловца варков. Дружбой это назвать было трудно, поскольку виделись они, только когда Ше-Кентаро приходил, чтобы сделать очередную покупку. Но всякий раз они час-другой сидели со Слизнем вдвоем, – своих подручных барыга на это время выпроваживал из комнаты, – попивали джаф и разговаривали. Ше-Кентаро не пытался скрыть свой далеко не бескорыстный интерес к тому, что рассказывал о своих клиентах барыга, но, что интересного находил в его историях Слизень, Ону понять не мог. Ше-Кентаро спросил как-то у Слизня, чем он станет заниматься, когда наступит День и товары, пользовавшиеся бешеным спросом Ночью, станут никому не нужны? До рассвета еще дожить нужно, не задумываясь, ответил барыга. А потом добавил: мол, будет День, будет и пища. Что ж, вполне разумный, прагматичный подход к извечной проблеме сущности и бытия.

Возле подъезда, в котором находилась точка Слизня, прохаживался парень лет двадцати, одетый почти так же, как и Ше-Кентаро, только брюки широкие, мешковатые. Руки засунуты глубоко в карманы, ноги одна за другую цепляются – это походка такая, очень модная среди выпендрежников, – губы сложены в трубочку: должно быть, насвистывает что-то. Три шага в одну сторону, три – в другую. Так и не выходит из круга света, нарисованного на тротуаре уличным фонарем. Рядом, у фонарного столба, стояла женщина, одетая в серый поношенный плащ. На голове – съехавший на сторону берет. Женщина выглядела страшно усталой, измотанной, как будто пять малых циклов кряду не спала. Не могла уснуть? Что ее мучило? Увидев Ше-Кентаро, парень повернулся в его сторону и остановился, широко расставив ноги. Руки из карманов вытащил и заложил за спину. Насвистывать перестал. Женщина достала из сумочки сложенный платок и быстро провела уголком под глазами. Ше-Кентаро знал в лицо почти всех подручных Слизня, но парня, дежурившего нынче у подъезда, видел впервые. Значит, придется объяснять, кто он и зачем пришел.

Ше-Кентаро еще не приблизился к парню на расстояние, с которого можно начать переговоры, когда из подъезда вышел долговязый мужчина в черном костюме. Этого подручного Слизня Ону знал хорошо – долговязый всегда находился рядом с барыгой и, судя по всему, пользовался неограниченным доверием шефа. Подойдя к зазывале, долговязый что-то почти незаметно сунул ему в карман, шепнул пару слов на ухо и снова забежал в подъезд. Парень опустил руку в карман и с интересом посмотрел на Ше-Кентаро.

– Извини… – едва слышно прошептала женщина у фонаря.

Она произнесла одно лишь слово и умолкла, как будто жизненная сила покинула ее изнуренное тело. А может, ей просто нечего было сказать.

– Держи, – парень, не глядя, протянул женщине небольшой сверток.

– Это…

– Это то, что тебе нужно, – перебил, не дослушав, зазывала.

Не замедляя шага, Ше-Кентаро повернул в сторону парадного. Парень ничего не сказал, только проводил его долгим взглядом.

– Спасибо.

Очень плавно, как при замедленном воспроизведении кинофильма, женщина вытянула руку перед собой. Сверток упал в ее сложенную лодочкой ладонь.

– Спасибо.

Женщина получила то, за что заплатила деньги, можно было уходить, но она не двигалась с места, как будто хотела что-то сказать, но не находила слов. Или у нее уже не оставалось сил, чтобы идти?

– Ну, что еще? – недовольно глянул на нее зазывала.

– Спасибо, – в третий раз повторила женщина.

Лицо ее сморщилось – казалось, она вот-вот расплачется.

– Все, давай, давай. – Парень взял женщину за плечи и осторожно, но настойчиво подтолкнул в сторону переулка. – Иди отсюда.

Шаркая ногами, женщина медленно, как сомнамбула, побрела в сторону выхода в переулок.

– Давай, давай, – хлопнул ей вслед в ладоши зазывала.

Ше-Кентаро вошел в подъезд и хлопнул дверью.

Его уже ждали – дверь в квартиру была приоткрыта. Стоявший у порога долговязый коротко кивнул Ше-Кентаро.

В прихожей пахло хозяйственным мылом. С кухни тянуло чем-то съестным, слегка подгоревшим.

– А, Ону! – Слизень поднялся из-за стола и, улыбаясь приветливо, протянул Ше-Кентаро руку.

После рукопожатия Ше-Кентаро сел на предложенный ему стул, наслаждаясь удивительным ощущением легкости и спокойствия, которое охватывало его всякий раз, как он оказывался в точке Слизня. Почему так происходило, он долгое время и сам не мог понять. А когда наконец понял, то диву дался. Оказывается, только здесь, в квартире, отведенной оборотистым барыгой под склад, он, Ону Ше-Кентаро, мог на какое-то время по-настоящему расслабиться. Было в атмосфере этой квартиры что-то необычное, вселявшее уверенность в том, что здесь с тобой не случится ничего плохого. Просто не может случиться. По определению. И только осознав это, Ше-Кентаро понял, в каком нервном напряжении он все время пребывал. Не обращая внимания на то, он внутренне собирался, даже когда нужно было просто дойти до соседнего магазина, чтобы купить пачку галет. Потому что не знал, что могло случиться на этом коротком пути. А случиться могло что угодно, начиная от нападения шайки малолетних преступников, которые шныряли по всему городу, и заканчивая наездом машины с пьяным водителем за рулем. Любой человек, случайно встреченный на улице, первым делом рассматривался именно с точки зрения потенциального врага. Дикость, берущая за горло и от того становящаяся нормой поведения.

– Что нового, Ону? – Слизень откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. – Много варков собрал?

– Да, как обычно, – улыбнулся Ше-Кентаро.

– Сам заразу не подцепил?

– Если в прошлый раз ты мне фальшивый антидот не подсунул, значит, все в порядке.

Это был традиционный обмен шутками, за которыми не крылось никакого второго смысла.

Один из подручных Слизня поставил на стол два парпара с джафом. Слизень сделал приглашающий жест рукой. Наклонив в знак благодарности голову, Ше-Кентаро взял со стола парпар.

– Тебе как обычно? – спросил Слизень.

– Да, – кивнул Ше-Кентаро. – Упаковку антидота, две упаковки ун-акса, три – стимулятора и двенадцать баллончиков антиспрея.

Слизень сделал знак рукой стоявшему в дверях подручному, и тот отправился собирать заказ.

Ше-Кентаро положил на стол заранее приготовленные деньги. Слизень, не пересчитывая, смахнул их в ящик стола.

– Когда-нибудь я непременно накажу тебя на деньги, – с серьезным видом пообещал Ше-Кентаро.

– Нет, – усмехнувшись, качнул головой Слизень. – Не такой ты человек, Ону, чтобы по мелочи размениваться. Ответь мне лучше на вопрос.

Последовала пауза.

– Давай.

– Каждый раз ты покупаешь две упаковки ун-акса. Для кого? У кого-то из твоих родственников синдром Ше-Варко?

Ше-Кентаро потянул джаф через трубочку. То, что надо. Слизень понимал толк в джафе и обучил подручных, как следует его варить.

– У меня нет родственников. У меня нет близких. У меня никого нет. Я один.

– Тогда зачем покупаешь ун-акс? – в недоумении развел руками Слизень. – Впрочем, если не хочешь, можешь не отвечать.

Еще глоток. Отличный джаф.

– Я иногда оставляю его больным.

– Что? – Слизень прищурился, слегка повернул и наклонил голову, будто не расслышал слов Ше-Кентаро.

Ону поставил парпар на стол.

– Я не хочу говорить на эту тему.

– Нет уж, постой. – Слизень поднял обе руки, показав собеседнику открытые ладони. – Это я должен понять. Ты, ловец, зарабатывающий деньги на варках, которых сдаешь са-туратам, сам же снабжаешь их лекарством?

– Не всегда и не всех.

Слизень усмехнулся и снова скрестил руки на груди.

– Только не говори мне, что влюбился в одну из больных, за которой пришел.

– Нет. – Ше-Кентаро тоже попытался усмехнуться. Но получилось у него это как-то очень уж неубедительно.

– Ону, дорогой, мне кажется, ты хочешь уйти от ответа. Или я не прав?

– Прав. – Ше-Кентаро положил ногу на ногу. – Я не хочу говорить на эту тему. Мне необходим ун-акс, и я буду покупать его, если не у тебя, так у другого барыги.

– Перестань, Ону, – недовольно поморщился Слизень. – Не о том речь. Меня интересует, куда идет купленный у меня ун-акс, с точки зрения изучения спроса. Назовем это маркетинговым исследованием рынка. Быть может, кто-то из потенциальных покупателей пока еще находится вне сферы нашей деятельности. Беда в том, – с досадой щелкнул пальцами барыга, – что мы не можем открыто предлагать свои услуги населению.

– Ты это серьезно? – недоверчиво прищурился Ше-Кентаро.

– А почему нет? – Слизень встряхнул парпар, чтобы проверить, остался ли в нем джаф. – В аптеках ун-акс с фонарем не сыщешь, а у нас его сколько хочешь. Антидот и антиспрей вообще не поступают в открытую продажу. Что бы ты, ловец, делал без барыги? Не имея антидота, сколько варков ты поймаешь, прежде чем заразишься?

– Не передергивай, Слизень, – погрозил барыге пальцем Ше-Кентаро. – Я покупаю лекарство у тебя именно потому, что его нет в аптеках.

– Ну, а я про что? – всплеснул руками Слизень. – Я предлагаю покупателям товар, который больше нигде не достать. Не устраивает цена – ищи в другом месте. Я хоть раз кого-то обманул? Нет! У меня весь товар качественный – от производителя.

– Товар, оказавшийся у тебя, не попал в магазины.

– Ах, вот ты о чем! Ты полагаешь, дефицит на рынке создают барыги?

– Во всяком случае, тебе это выгодно, – заметил Ше-Кентаро.

– Конечно, – даже не попытался спорить Слизень. – Но не я создал систему, при которой товар не доходит до магазинов. Электрические лампочки сами собой не появятся в продаже, даже если я вдруг прекращу ими торговать.

– Ты не единственный барыга в Ду-Морке.

Слизень поставил руки локтями на стол, переплел пальцы и положил на них подбородок.

– Ону, дорогой, – произнес он совсем тихо – барыга хотел, чтобы Ше-Кентаро слушал его внимательно. – Все дело в том, что если бы не было меня, то весь этот товар, – Слизень обвел взглядом заставленную упаковочными ящиками комнату, – никогда бы не был произведен. – Пауза. – Вот так-то, друг мой.

Подавшись назад, Слизень еще раз встряхнул на этот раз уже точно пустой парпар.

– Эй, кто-нибудь, принесите джаф! – Взгляд барыги не отпускал Ше-Кентаро. – Ты так ничего и не понял?

Ше-Кентаро сделал неопределенный жест рукой: мол, есть у меня на сей счет свои соображения, но, право же, стоит ли их высказывать?

Долговязый вошел в комнату, поставил на стол два парпара с джафом и забрал пустые.

– Ты, должно быть, думаешь, что товар, которым торгуют барыги, украден со складов?

Слизень взял со стола парпар и потянул джаф через соломинку.

– Ну…

Ше-Кентаро замялся. Взгляд его пополз вверх по закрытым жалюзи за спиной попивающего джаф барыги.

– Пей, а то остынет. – Слизень пододвинул Ону второй парпар.

Ше-Кентаро кивнул – то ли рассеянно, то ли растерянно.

– Не тушуйся, – усмехнулся Слизень. – Не ты один думаешь, что барыги перепродают ворованный товар.

– Разве не так?

Слизень отвел в сторону руку с парпаром и как-то совершенно по-новому посмотрел на Ше-Кентаро.

– Барыги являются такой же неотъемлемой частью государственной системы, как, к примеру, те же са-тураты.

– Ты хочешь сказать… – медленно начал Ше-Кентаро.

– Я сказал все, что хотел, – перебил его Слизень. – Об остальном сам подумай. – Он сделал глоток горячего сладкого джафа. – Странно, мы с тобой не первый год знакомы, а заговорили об этом впервые.

– Ты сам начал этот разговор, – напомнил Ше-Кентаро.

– Какая разница, кто, – недовольно дернул щекой Слизень. – Вообще-то я только спросил, для кого ты покупаешь ун-акс?

– Не знаю, – покачал головой Ше-Кентаро. – Точно – не знаю.

– Мне, наверное, следует изобразить удивление? – поднял бровь Слизень.

– Как знаешь, – с безразличным видом пожал плечами Ше-Кентаро.

– Я ничего не знаю. – Слизень повел подбородком так, будто воротник рубашки давил ему на горло. – И честно говоря… – Барыга улыбнулся беспечно, словно ему в целом свете ни до чего не было дела, и крутанул растопыренной пятерней, как будто лампочку в цоколь вворачивал. – Все, проехали! Будем говорить лишь на те темы, которые нам обоим интересны.

– Я действительно не знаю, для кого покупаю ун-акс. – На лице Ше-Кентаро появилось обиженное выражение, все равно как у мальчонки, с которым никто не хочет играть. – Но я знаю, что должен это делать. Иначе… – Ону беспомощно взмахнул руками. – Иначе произойдет что-то ужасное.

– Призраки Ночи? – с пониманием прищурился Слизень.

– Ты их тоже видишь?

– Еще бы…

Взгляд барыги скользнул над плечом Ше-Кентаро и растворился в пустоте бесконечности. Что он там видел – кто бы сказал?

– На что похожи твои призраки? – спросил Ше-Кентаро.

– На призраков. – Взгляд Слизня вновь приобрел ясность и сфокусировался на лежащем на столе карандаше. – Мерзкие, скользкие и противные.

– Что они от тебя хотят?

– Если бы я только знал. – Слизень взял в руки карандаш и переломил его почти посередине. – Если бы знал…

– Я пробовал говорить с ними, – сказал Ону.

– Пустой номер. – Слизень кинул обломки карандаша в корзину для бумаг. – Они сами по себе.

– Верно, – согласился Ше-Кентаро.

– Слышал про убийство инспектора са-турата? – Слизень взял в руку парпар, наклонил его так, что едва не выпала соломинка, и снова поставил на стол. – Поговаривают, его разорвали призраки Ночи.

– Я был знаком с убитым.

– Серьезно?

– Я сдавал ему варков.

– И как он?

– Что ты имеешь в виду? – не понял Ону.

– Ну, в смысле… – Слизень поднял руку и помахал растопыренными пальцами у виска. – С головой у него как, все в порядке было?

– Это был самый нормальный са-турат из всех, с кем мне приходилось иметь дело. – Ше-Кентаро наклонил голову и кашлянул в кулак. – До сих пор в голове не укладывается.

– Что именно? – Голос Слизня был до неприличия бесстрастен. – То, что убили са-турата?

– То, что убили человека, которого я хорошо знал, – ответил Ше-Кентаро.

– А-а…

– Я видел его в тот день… Незадолго до убийства.

Слизень задумчиво постучал пальцами по столу.

– Что говорят об убийстве в управлении са-турата?

– Смеешься? – исподлобья глянул на барыгу Ше-Кентаро. – Кто в управлении станет обсуждать такие вопросы с ловцом?

– Ну, – Слизень взмахнул кистью руки, раскинув пальцы веером, – может быть, слышал что краем уха?

– Только то, что са-тураты были бы рады списать убийство на призраков Ночи.

– Это понятно, – наклонил голову Слизень.

– Почему? – не понял Ше-Кентаро.

Слизень положил обе руки на стол и подался вперед.

– Потому что это уже не первое подобное убийство.

– Ага. – Ше-Кентаро, задумавшись, прикусил ноготь большого пальца. – Сколько уже было случаев?

– Твой са-турат шестой.

– А до него?

– Первой была убита женщина, домохозяйка сорока двух больших циклов от роду. Следом за ней – лектор из Высшей школы управленческих кадров, пятьдесят два больших цикла. Рабочий с фабрики «Ген-модифицированные белки Ше-Матао», тридцать девять больших циклов. Безработный, сорок три больших цикла. Потерял работу за два средних цикла до убийства. До этого был научным сотрудником в Академии рационального питания. Уволен в связи с плановым сокращением штатов. И, наконец, еще одна женщина, сорока одного большого цикла. Профессия у нее была довольно необычной для женщины – таксист. Работала в трудовом товариществе «Красный свет». В день убийства у нее был выходной.

– На первый взгляд между убитыми нет ничего общего, если они, конечно, не жили в одном доме, не учились в одной школе… Хотя нет, возраст разный.

– Общее между ними то, с какой жестокостью совершены убийства. Жертвы исполосованы ножом и едва ли не выпотрошены. Четверо из шести были обнаружены еще живыми, но не могли сказать ни слова – у всех были отрезаны языки, под самый корень.

– Отрезанный язык аккуратно уложен в бумажник. – Ше-Кентаро произнес эти слова негромко, даже меланхолично как-то, отстраненно, глядя не на собеседника, а на штабель ящиков с шампунем для жирных волос.

– Ты же говорил, что ничего не знаешь.

– Что? – растерянно посмотрел на Слизня Ше-Кентаро.

– Ты сказал, что тебе ничего не известно об убийстве, – повторил тот.

Секунду помедлив, Ше-Кентаро кивнул:

– Ну да.

– Но про отрезанные языки ты знаешь.

– Я знаю только об убийстве са-турата. Да… – Ше-Кентаро наклонил голову и медленно провел пальцами по лбу. – Когда ты начал рассказывать, я вспомнил, что где-то об этом слышал… Вот только не помню где…

– У предпоследней жертвы, той женщины, что водила такси, бумажника при себе не было. Ее язык убийца уложил в косметичку.

– Почему убийца отрезает жертвам языки? – спросил Ше-Кентаро.

– Я бы тоже хотел это знать. – Барыга сделал глоток джафа. – Ни одна из жертв не была ограблена, никаких признаков, указывающих на сексуальный характер преступления, не было, следовательно, либо это работа психа, либо ритуальные убийства. И то и другое мне не нравится.

– Какое это имеет отношение к тебе? – удивился Ше-Кентаро.

– Это имеет отношение ко всем нам. – Слизень провел по воздуху рукой и направил указательный палец на собеседника. – До рассвета осталось три больших цикла, и люди уже начинают сходить с ума. Такое и прежде случалось. Если покопаться в архивах, можно найти множество записей о массовых истериях, самоубийствах, погромах, резне, бессмысленной и жестокой. И всегда это происходило за два-три больших цикла до рассвета.

– Видимо, к этому времени подходит к концу запас человеческого терпения, – высказал предположение Ше-Кентаро. – Людям не свойственно жить во тьме.

– Зато людям свойственно убивать друг друга, – саркастически усмехнулся Слизень.

– Ты не ответил, почему тебя интересуют эти убийства.

– Потому что я хочу дожить до рассвета. – Слизень со стуком припечатал опорожненный парпар к крышке стола. – Вот так. И я не хочу, чтобы мне помешал какой-то псих или кучка фанатиков.

– Но пока это единичные случаи.

– Вот именно, что пока. – Слизень быстро взмахнул рукой, словно надоедливую живицу хотел поймать. – Пока об этих убийствах мало кому известно. Но слухи по городу уже поползли. Если убийства будут продолжаться, все это может вылиться в массовую истерию. Люди начнут сначала доносить друг на друга, подозревая, что недавние добрые соседи превратились в маньяков, рыщущих в темноте с зажатыми в зубах ножами. Чуть погодя дело дойдет и до убийств – лучше убить самому, чем оказаться на месте жертвы. До поры до времени слова остаются просто словами. Нужен толчок для того, чтобы они превратились в руководство к действию. Две трети жителей Ду-Морка – люди с неустойчивой психикой, половина из них – законченные психи, от которых можно ожидать чего угодно. Ты знаешь об этом не хуже меня, Ону.

– Ну, я не знаю…

– Скажи мне, если считаешь, что я не прав!

Ше-Кентаро болезненно поморщился. Слизень был прав, хотя соглашаться с такой правотой страшно не хотелось. Для того чтобы понять, насколько ужасающим было положение, достаточно понаблюдать за поведением людей на улице. Сказать, что многие ведут себя неадекватно, – все равно что не сказать ничего. Зачастую действия людей противоречат элементарному здравому смыслу. Одни намеренно делают все, чтобы поставить себя в глупое положение. Другие возводят в ранг жизненного принципа правило «Зачем делать просто, если можно сложно». Третьи, как будто нарочно, делают все наоборот – если в читальном зале висит табличка «Тихо!», кто-нибудь непременно запоет во весь голос. Последователи нетрадиционных религий, проповедующие в общественном транспорте, будущие политики, раздающие на углах календарики со своими фотографиями, непризнанные гении и несостоявшиеся творцы – это уже в-четвертых, в-пятых, в-шестых и в-седьмых. В довершение – алкоголизм и наркомания. О распространенности этих заболеваний не было никакой официальной статистки, и это уже свидетельствовало о том, что дело плохо, причем настолько, что лучше об этом не говорить. И, наконец, всеобщая озлобленность и агрессивность, нарастающая едва ли не день ото дня. Порой, когда идешь в толпе, кажется, что воздух начинает дрожать от желания прохожих выместить всю свою обиду, копившуюся не один малый цикл, на тех, кто находится рядом. Достаточно малейшего повода, чтобы высечь искру.

Взрыв.

– Я устал, – полушепотом произнес Ше-Кентаро.

– Я тоже, – согласился с ним Слизень. – Ма-ше тахонас! Я собираю информацию об этих убийствах вовсе не потому, что мне это интересно. Я боюсь, Ону, до судорог, до рези в животе боюсь пропустить тот момент, когда вся система пойдет вразнос. К Хоп-Стаху этот проклятый город, к Хоп-Стаху страну, с которой я все время борюсь за выживание! Я хочу спасти свою семью.

– Семью? – удивленно повторил Ше-Кентаро. В его сознании образ деятельного и оборотистого барыги, не имеющего имени, а только прозвище – Слизень, никак не вязался с представлениями о семье. – У тебя есть семья?

– А ты, должно быть, думаешь, что я здесь и живу, среди ящиков с товарами? – рассмеялся Слизень. – Нет, друг мой Ону, у меня есть жена и трое детей – две девочки, трех и семи больших циклов от роду, и парнишка, которому уже десять. Ты знаешь, как они представляют себе День? Сынишка как-то раз сказал мне, что День похож на большую арену Центрального стадиона, когда на ней проходит финальный матч по той-пену. Ну, то есть все поле залито светом. Из девочек старшая сказала, что День это та же самая Ночь, только белая. Младшая пока еще вообще не понимает, о чем идет речь. Я хочу, чтобы они увидели рассвет, Ону. Очень хочу. Ради этого я циклами торчу в этой точке, принимаю и продаю товар, которого на самом деле как бы и вовсе не существует.

– Я понимаю, – кивнул Ше-Кентаро.

– Нет, – качнул головой Слизень. – Ты не понимаешь. Ради того, чтобы мои дети увидели рассвет, я на все готов. Если потребуется, я буду лгать, лжесвидетельствовать, воровать, унижаться, просить милостыню, изображая идиота. А если будет надо, я стану убивать.

Ше-Кентаро задумчиво посмотрел на носок левого ботинка. Ону не любил чистить ботинки, поэтому они всегда были покрыты пятнами неизвестного происхождения. Когда Ше-Кентаро смотрел на них, он почти всегда думал о дальних странствиях, отправиться в которые ему не суждено. Но сейчас он думал о другом. Ше-Кентаро пытался сопоставить то, что услышал от Слизня, со своими собственными ощущениями от невозможной тяжести бытия. Слизень был странным человеком. Таким же странным, как и Ше-Кентаро. И мысли Слизню в голову приходили странные. Ше-Кентаро и сам порой ловил себя на том, что делает выводы, уводящие очень далеко. Вот только высказывать их вслух Ону не решался. Если бы у него был выбор, то, подобно многим обитателям моря, Ше-Кентаро предпочел бы спрятаться в раковину и не высовываться без крайней нужды. Он всегда склонялся к мнению, что самый лучший путь, приводящий пусть не очень скоро, но всегда к желаемому результату, это полное бездействие. Универсальная система энергосбережения.

– Я тебе не верю, – сказал Ше-Кентаро.

Да так, что Слизень едва не обомлел.

– То есть как? – растерянно, что было на него совершенно не похоже, спросил барыга.

– Ради благополучия своей семьи ты готов на многое. Но есть грань, которую ты не способен преступить ни при каких обстоятельствах. Я не знаю, где она пролегает. Ты, может быть, тоже не знаешь, но по крайней мере догадываться должен.

– С чего ты это взял?

Ше-Кентаро улыбнулся.

– Иначе я не обсуждал бы с тобой эту тему.

– Как интересно! – ирония явно была напускной. Слизень слегка надул губы и сделался и в самом деле похожим на скукожившуюся улитку без панциря. – Знаешь, что еще было общего во всех шести убийствах? Все они произошли с одинаковыми интервалами – один средний цикл и два малых. Не знаю, обратил ли кто-нибудь на это внимание, но мне кажется, такая периодичность не случайна.

– Один и два. – Ше-Кентаро потер пальцами переносицу. – В сумме – три.

– Или двенадцать, – добавил Слизень.

– Может быть, – согласился Ону. – Но я все равно не понимаю, что это значит.

– Во всяком случае, ты теперь знаешь малый цикл, когда следует проявлять осторожность. Я так, например, вообще в этот цикл своих из дома не выпускаю.

Ше-Кентаро продолжал думать о цифрах. Он любил всевозможные ребусы и головоломки. И не любил кроссворды.

– Если подразумевается число 3, то это можно связать с тем, что до рассвета осталось три больших цикла.

– И что дальше?

– Следовательно, убийца – псих, зациклившийся на идее дожить до рассвета.

– Почему ради этого нужно убивать?

– Ты ведь и сам сказал, что готов убивать.

– Это не одно и то же, – тряхнул головой Слизень. – Убийство, совершенное по определенной, повторяющейся из раза в раз схеме, должно нести в себе какое-то послание.

– А если это ритуальные убийства? – сменил направление Ше-Кентаро.

Слизень задумчиво поскреб пальцем висок.

– Должен признаться, в этой области я не компетентен. У нас разве есть религиозные культы, практикующие ритуальные убийства?

– У нас сейчас вообще ничего нет, кроме культа Ше-Шеола, – ответил Ше-Кентаро. – Любой религиозный культ, находящийся под негласным запретом, может выродиться в Хоп-Стах знает что.

– А, – щелкнул пальцами Слизень. – Я слышал о последователях культа Хоп-Стаха.

– Где?

– По экрану.

– Значит, все вранье, – констатировал Ше-Кентаро.

Слизень, похоже, придерживался на сей счет иного мнения, но решил не высказывать его вслух. Барыга ограничился тем, что пожал плечами и провел ногтем по пустому парпару. Поверхность пластикового сосуда, имитирующего настоящий парпаровый орех, была неровной, покрытой мелкими трещинками, чуть шероховатой и как будто влажной на ощупь.

– Будешь еще джаф? – спросил Слизень.

– Нет, – отказался Ону. – Я все же склоняюсь к мысли, что это ритуальные убийства.

– А мне все равно. – Слизень хлопнул ладонью по столу. – Я только хочу, чтобы эти убийства прекратились, прежде чем о них начнут говорить на каждом углу.

Барыга схватил пустой парпар и постучал им по столу. Тотчас же в комнату вбежал один из подручных.

– Заказ для Ше-Кентаро.

Подручный положил на стол плотный бумажный пакет, прошитый по краю ниткой.

– Смотри, как упаковали, – довольно улыбнулся Слизень. – Не во всяком магазине тебя так обслужат.

– Что верно, то верно. – Ше-Кентаро взял пакет, взвесил его на руке. – А как насчет адресов?

– Держи, – барыга положил на стол карточку.

Ше-Кентаро взял карточку двумя пальцами, перевернул. На крошечном листке бумаги записаны три адреса. Ону вспомнил, что незадолго до смерти инспектор Ше-Марно спрашивал у него о том, как ловцы вычисляют варков. У каждого своя система. Кто-то, прикинувшись ка-митаром, ходит по квартирам, надеясь почувствовать характерный запах разлагающегося варка. Кто-то содержит штат осведомителей, состоящий главным образом из мальчишек десяти-двенадцати больших циклов от роду, готовых зарабатывать на чем угодно. Ше-Кентаро до знакомства со Слизнем выслеживал тех, кто делал покупки у барыг. Если в обмен на деньги покупатель получал от зазывалы маленький, легко умещающийся в ладони предмет, завернутый в серую бумагу, то в девяти случаях из десяти это был ун-акс. А где ун-акс, там и варк неподалеку. Теперь же Слизень сам давал ловцу адреса некоторых своих клиентов. То ли мягок душой был уличный барыга Слизень, то ли не понаслышке знал о том, что такое болезнь Ше-Варко, только порой он давал ун-акс клиентам в долг. Конечно, не первому встречному, только тем, кто уже не первый раз приходил к нему за лекарством. Ун-акс стоит недешево, а эффективен лишь при условии регулярности приема. Пропустил одну инъекцию – и считай, что до этого выбрасывал деньги на ветер. Слизень мог войти в положение клиента и дать одну-две ампулы в долг. Одни возвращали деньги в срок, другие – нет. Деньги, они ведь на деревьях не растут. Кто-то приходил снова, чтобы униженно просить в долг новую ампулу ун-акса, всего на один-два средних цикла, потом он – или она – получит зарплату либо продаст что-нибудь и непременно, непременно расплатится.

Случалось, получив отказ, клиент начинал требовать лекарство, угрожая ножом или обещая сдать барыгу са-туратам. Порой Слизень задавал себе вопрос, на что надеялся человек, начавший покупать ун-акс для заболевшего члена семьи, если его зарплаты только-только на еду хватало, а всех сбережений – на то, чтобы оплачивать лекарство в течение трех, от силы четырех средних циклов? А дальше-то что? Ждать, когда распухший варк лопнет на твоих глазах? Проще да и гуманнее, пожалуй, сразу сдать больного дезинфекторам. И забыть о нем. Был человек – и нет его. Или думать о нем, как о живом. В любом случае от таких клиентов, не платящих по счетам, следовало избавляться – барыга заправлял не благотворительным фондом, а коммерческой организацией, которая должна приносить прибыль. Слизень, даже если бы и хотел, не мог спасти всех больных, а сколько их было в Ду-Морке, не знал, наверное, никто. Знакомство с Ше-Кентаро дало Слизню возможность легко и, можно сказать, изящно решить проблему злостных неплательщиков. Теперь ими занимался ловец, зарабатывая тем самым себе на жизнь. И не просто какой-то там ловец, а человек, которого Слизень считал своим другом. Ну, по крайней мере хорошим знакомым.

Кто-то может сказать, что такая жизненная позиция насквозь пропитана цинизмом. Слизень же был уверен, что это нормальные деловые отношения. Он был честен и порядочен в тех границах, которые сам для себя обозначил. За пределами демаркационной линии начиналось минное поле, пройти по которому не рискнул бы даже опытный сапер.

Неизвестный

Глава 6 Смог.

– Смог сегодня как-то по-особенному сер.

– Да, отвратительный смог.

– Но запаха сильного я не чувствую.

– Да что ты?

– Нет, правда, я почти не чувствую никакого запаха.

– Омерзительно пахнет жженым полипластом!

– Ну, есть немного. Не более, чем всегда.

Плотная серая дымка, повисшая над крышами домов, становилась особенно заметной, когда внизу зажигалось множество огней. А происходило такое лишь по особо торжественным случаям. Например, в Праздник Изобилия, – отмечаемое раз в большой цикл всенародно любимое торжество, самолично придуманное и узаконенное нынешним ва-цитиком еще в пору первого срока его пребывания у власти. Мало кто имел ясное представление о том, что именно символизирует сей праздник, но раз уж государство давало народу лишний повод задвинуть работу и как следует гульнуть, то грех было этим не воспользоваться. Поэтому в Праздник Изобилия на улицах Ду-Морка неизменно загорались россыпи огней, торговцы джафом, бальке – в бутылках и в розлив, – пиротехникой и прочей ерундой, которая, кроме как в праздник, никому не нужна, выставляли новенькие, специально для такого случая припасенные палатки и лотки, а са-тураты выводили из гаражей дополнительные патрульные машины на всякий случай, дабы всенародный праздник не омрачился какой-нибудь безобразной выходкой перебравшего брога несознательного гражданина. Впрочем, даже са-тураты в этот день были подчеркнуто вежливы и внимательны, хотя от традиционного парпара джафа, подносимого добросердечными торговцами, не отказывались. А простые жители столицы Кен-Ове в Праздник Изобилия спешили приобщиться к прекрасному и толпами вываливали на расцвеченные праздничной иллюминацией улицы, чтобы, пройдя пару кварталов, нырнуть в гостеприимно распахнутые двери какой-нибудь не очень дорогой забегаловки и раствориться там в толпе. Всего на один малый цикл позволить себе такое мог почти каждый.

– Трудно представить себе город без смога.

– А Днем смог тоже висел над Ду-Морком?

– Я не помню. На исходе Дня мне только исполнилось пять больших циклов – не тот возраст, чтобы обращать внимание на такую мелочь, как смог.

– Да, в этом я с тобой согласна.

Мужчина и женщина сидели у окна небольшого кафе, – мило, уютно, даже можно сказать с претензией на небольшой респект. Обычно окно было закрыто, как и все окна в городе, но сегодня по случаю Праздника Изобилия хозяин распорядился поднять жалюзи и распахнуть окно: пусть гости любуются праздничной иллюминацией и яркими огнями фейерверков, то и дело вспыхивающими над головами гуляющих, – развлечение не самое безопасное, но, по счастью, пострадавших пока не было.

– Я даже рада, что мы не пошли на площадь Согласия, – сказала женщина.

– Там было бы слишком шумно, – согласился мужчина. – А нам ведь нужно поговорить.

Женщина загадочно улыбнулась.

– Потом, если будет желание, можно и на площадь выйти, – добавил мужчина. – Здесь всего-то минут десять неспешного ходу.

– Конечно, – согласилась женщина.

Мужчина пил темное бальке из высокого тонкостенного стакана. Не пил даже, а только время от времени смачивал губы: бальке, особенно темное, он не любил, но, чтобы произвести впечатление на спутницу, заказал самое дорогое. Да и не сидеть же в самом деле за пустым столом. Официант и без того недобро поглядывал на мало заказывающих посетителей – день праздничный, и желающих найти свободное место за столиком хоть отбавляй. Женщина ела трехцветный сахарный лед и, похоже, не без удовольствия. Почему женщины так любят сладкое, почти как дети?

– Ты любишь детей? – спросила женщина, положив ложечку на край вазочки с сахарным льдом.

На лице мужчины отобразилось удивление.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Ну, мы же должны о чем-то разговаривать, – извиняюще улыбнулась женщина. – В анкетах, которые мы заполняли, вопроса о детях почему-то не было. Я считаю, что дети…

– Да, – не дослушав, перебил мужчина. – Я люблю детей.

– Это хорошо. – Женщина снова взяла ложечку. – Очень хорошо.

– Разве есть мужчины, которые не любят детей?

Теперь удивилась женщина:

– Прости?

– Мужчина обязан любить детей.

– Ты так считаешь?…

– Дети – будущее нашей страны.

– А…

Ложечка тихонько звякнула о стекло. Задавая вопрос, женщина совсем не то имела в виду. Но уточнять, что именно она хотела узнать, женщина не стала. Она ложечкой подцепила сахарный лед, губы трубочкой вытянула, собираясь первым делом высосать сим-сок и лишь после этого отправить на язык мелко раздробленные кусочки льда.

Мужчина, должно быть, заподозрил, что допустил ошибку, а потому вскинул подбородок и слегка надул щеки – вид гордый и независимый.

– Я ответил честно!

– Не сомневаюсь. – Женщина поднесла к губам еще одну ложечку сахарного льда.

Мужчина несколько успокоился.

– Мне кажется, в первую нашу встречу нам следует быть предельно откровенными. Пока мы знаем друг о друге только то, что сами же написали в анкетах. И если мы ошибемся…

Мужчина не закончил фразу – просто не знал, как ее закончить, и, чтобы скрыть неловкость, глотнул бальке.

Они сидели за столом уже минут двадцать, но так ничего толком и не сказали друг другу. Мужчина был одет изысканно, но при этом совершенно безвкусно. То есть каждая вещь его гардероба сама по себе была красива и отнюдь не дешева. Но нужно было очень постараться, чтобы подобрать их таким образом, чтобы ни одна не соответствовала другой. К кремовой рубашке со стоячим воротничком, несомненно, требовался тонкий пластиковый шнурок, мужчина, однако, выбрал шнурок толстый в крупную синюю полоску, подходящий разве что к деловому костюму. Зеленая с серебристой искрой ветровка никак не сочеталась с узкими серыми брюками без стрелок. Носки лимонного цвета с широкой фиолетовой полосой вообще можно было надеть только на карнавал. Относительно неплохо на фоне всего остального смотрелись только белые туфли без шнурков с острыми носами и низким каблуком, совсем недавно вошедшие в моду.

В наряде женщины не было ничего примечательного. Такую же, как у нее, светло-зеленую юбку и того же цвета жакет с укороченными до середины предплечья рукавами могла надеть любая из тысяч ее сверстниц, работающая секретаршей или делопроизводителем низшего звена в одной из мелких государственных контор, расплодившихся за последние пять-шесть больших циклов, точно светляки-одноциклики, в период лета которых лучше из дома не выходить – искусают так, что самого себя в зеркале не узнаешь. Волосы уложены в высокую причудливую прическу, которая, казалось, не имела центра тяжести и вот-вот должна была завалиться набок. Модную прическу, именуемую «Южный бриз», женщина сделала всего пару часов назад – специально под назначенное свидание. Услуги парикмахера обошлись в двадцать пять рабунов. Безумно дорого, обычно она жила на тридцать рабунов в десять малых циклов. Оставалось лишь надеяться на то, что деньги не окажутся потраченными впустую и кавалер непременно обратит внимание на удивительную прическу дамы. Обычно женщина просто собирала волосы на затылке в небольшой пучок с помощью гибкой заколки, поэтому сейчас она и сама чувствовала себя не очень уютно – все время думала, не растрепал ли ветер прическу, не торчит ли нелепо прядь, и в то же время боялась поднять руку и проверить, все ли в порядке: возведенное искусным мастером сооружение из волос казалось на редкость ненадежным. Кроме новой прически, женщина по случаю встречи еще и волосы обесцветила. Не для того, чтобы казаться моложе, – возрастные изменения на ее лице не то чтобы были очень заметны, но бороться с ними, не отдаваясь этой борьбе всецело и самозабвенно, было уже бессмысленно, – женщина хотела таким образом показать своему кавалеру, что она вовсе не считает себя безнадежно отставшей от жизни и времени. Лицо ее… Впрочем, для кавалера лицо дамы, похоже, не имело решающего значения. Откинувшись на спинку стула, вроде как для того, чтобы удобнее было держать в руке тяжелый стакан с бальке, он то и дело косил взглядом на ее перетянутые тоненькими ремешками туфель лодыжки. Неплохие, надо заметить, лодыжки, аккуратные.

– Почему ты решил обратиться в Гражданскую службу занятости и знакомств? – спросила женщина.

– Ну, я уже не первой молодости. И кроме того… – Мужчина в растерянности постучал пальцами по столу. – Кроме всего прочего… – Он улыбнулся, наконец-то найдя веский довод: – До рассвета осталось всего-то три больших цикла. Ты помнишь День?

– Конечно.

Женщина сначала ответила на заданный вопрос и только потом подумала о том, что выдала себя. В анкете она слукавила самую малость, скостив себе пять больших циклов. Но мужчина как будто не обратил внимания на ее оплошность. А может быть, и в самом деле не заметил.

– Ты только представь! – В воодушевлении он тряхнул головой. – Всего каких-то три больших цикла – и снова наступит День!

– Ну, не сразу. – Женщина снова принялась за сладкий лед, уже подтаявший по краям.

– Рассвет – это начало нового Дня!

– Так все же, почему ты обратился в Гражданскую службу занятости и знакомств? – повторила свой вопрос женщина.

Разговор о рассвете и новом Дне не имел никакого отношения к тому, что она хотела узнать.

– У меня серьезные намерения, – насупился мужчина, которому показалось, что дама пытается задеть его мужское достоинство.

Решительным движением он выдернул из кармана пластиковый прямоугольник размером с ладонь и кинул его на стол.

– Вот моя медицинская карта.

– Я совсем не то имела в виду, – взмахнула ложечкой женщина.

– И все же посмотри. – Мужчина перевернул карточку так, чтобы женщина могла ее прочитать. – Мы ведь договорились быть откровенными друг с другом.

Он быстро провел ногтем по серебристой линии, подчеркивающей имя владельца карточки, и по столу растекся пленочный экран.

– Вот результаты моего последнего медицинского освидетельствования, – указал он пальцем нужную строку. – Тест на болезнь Ше-Варко – отрицательный!

Мужчина хлопнул ладонью по столу, как будто то, что он не подцепил болезнь Ше-Варко, было исключительно его личной заслугой.

– Я очень рада за тебя. – Женщина улыбнулась с едва заметным лукавством – она ведь была такой же женщиной, как и все, и, проведя пальцем по серебристой линии, свернула пленочный экран.

– Ты покажешь мне свою медицинскую карточку? – спросил мужчина, убирая документ в карман.

Женщина растерянно хлопнула глазами.

– Я не ношу ее при себе.

– Я тоже обычно не ношу, – кивнул мужчина. – Но сегодня решил взять. – Он с гордым видом похлопал по карману, в котором лежала медицинская карточка. – Сама понимаешь, как-то не хочется подцепить какую-нибудь дрянь всего за три больших цикла до рассвета.

– Да, понимаю, – не очень уверенно согласилась женщина. – Как будто…

– Да уж, – скорбно вздохнул мужчина. – Приходится быть осторожным.

Мужчина был именно таким, каким и представляла его женщина, изучая анкету в отделе женских консультаций Государственной службы занятости и знакомств. Самоуверенный, но не до крайности, глуповат, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза, любит болтать – ну и ладно, считает себя потенциальным гением – кому, спрашивается, от этого плохо? Одним словом, именно таким, по ее мнению, и должен быть настоящий мужчина, с которым можно жить в одном доме, да и на люди не стыдно выйти. Вот только одежду он выбирать не умеет, но это дело поправимое. Для того и нужна жена, чтобы напоминать мужу о том, что сначала следует надеть носки и только после этого ботинки. Глядя на своего спутника, женщина умильно вздохнула и улыбнулась – совсем по-домашнему. Впрочем, оставались еще некоторые не до конца проясненные вопросы.

– Смог-то сегодня какой, – покачал головой мужчина.

Женщина машинально глянула в окно – дался ему этот смог.

– В анкете ты написал, что прежде не был женат, – вновь вернулась к интересующей ее теме женщина.

– И что с того? – насторожился, почувствовав подвох, мужчина.

– Тебе не везло с женщинами?

– Что значит «не везло»? – мужчина сделал большой глоток бальке.

– Ты не встретил ту, с которой захотел бы остаться навсегда?

Мужчина пожал плечами и сделал еще один глоток из стакана.

– Собственно, я и не искал… Не до того было. Я рано остался без родителей, и мне приходилось самому бороться за место в жизни. У меня не было связей, чтобы устроиться на хорошую работу, не было родственников в министерствах. Для того чтобы чего-то добиться, мне приходилось работать вдвое, а то и втрое больше и усерднее других. Случалось, я малыми циклами не ложился в кровать…

Слушая, женщина время от времени кивала: все, что говорил мужчина, вполне укладывалось в схему, которую она для себя уже выстроила. Настоящий мужчина, как она себе представляла, должен иметь склонность к героизации собственного образа и мифологизации прожитой жизни. Сколько раз она уже слышала подобные истории, встречаясь с потенциальными мужьями!

– Ты ведь работаешь в Управлении координации планов массового строительства?

– Ну… – оборванный на полуслове, мужчина не сразу понял смысл заданного вопроса. – Да, конечно!

– Двенадцать больших циклов на одном и том же месте?

– Мне дважды поднимали оклад, а три больших цикла тому назад повысили должностной разряд.

Женщина недовольно постучала ложечкой по краю вазочки с растаявшим сахарным льдом – снова он не о том!

– Неужели у вас в управлении нет ни одной незамужней женщины? – Тут уже, если как следует прислушаться, можно услышать не только неподдельный интерес, но и затаенное раздражение.

– Почему же, – удивился мужчина, – женщины у нас работают. Только в моем отделе их шесть.

– Так в чем же проблема?

– Проблема?

Женщина обреченно вздохнула – глуповат, определенно глуповат. Но это и к лучшему.

– Ты не встречался ни с одной женщиной из своего отдела?

– Я не одобряю служебные романы, – сказано было со скрытым достоинством.

– Ясно. – Женщина опустила ложечку в безнадежно растаявший сладкий лед. – То есть не было потребности…

– Ты никогда не задумывалась, почему в праздничные дни смог особенно густой? – перебил ее мужчина.

– Разве? – равнодушно спросила женщина.

– Посмотри. – Мужчина указал рукой на распахнутое окно. – Плотный, как одеяло.

Женщина равнодушно глянула через плечо. Ей не было никакого дела до смога – густой он или жидкий, плотный или рыхлый, – но, если он хочет, она может и посмотреть.

– Да, действительно.

– И воняет, – мужчина сморщил нос, – омерзительно.

– Можно попросить, чтобы закрыли окно.

– Зачем?

– Чтобы не пахло.

Мужчина усмехнулся: наивная! Положив руку на стол, он подался вперед и сообщил доверительным тоном:

– Смог – он не только на улице.

– Да? – изобразила удивление женщина.

Ей определенно надоел разговор о смоге. Можно подумать, на первом свидании больше не о чем поговорить. Может быть, смог – это конек ее нового кавалера? В конце концов, у каждого мужчины есть свой конек. Или, как говорила ее тетушка, – пунктик.

– Да, – кивнул мужчина уверенно. – Смог – он повсюду.

И многозначительно двинул бровями.

Решив, что он так шутит, женщина улыбнулась.

– Не смейся, – с серьезным видом покачал головой мужчина. – Я прекрасно понимаю, что смог – это результат вредных техногенных выбросов в атмосферу плюс особая метеорологическая обстановка. Но при этом смог сам создает определенную среду.

– Конечно, – не задумываясь, согласилась женщина. – Когда над городом висит смог, тяжело дышать и в носу постоянно свербит.

Она почесала согнутым пальчиком кончик носа.

– Я не об этом. – Мужчина тряхнул головой и глотнул бальке, которого в стакане оставалось всего на два пальца. – Смог влияет на души.

Это женщине совсем уж не понравилось. Сделанное с серьезным видом заявление о душе и влиянии на нее смога тянуло уже не на пунктик, а на нормальный психозик. С запоздалым сожалением она подумала о том, что стоило внимательно посмотреть медицинскую карточку кавалера, когда имелась такая возможность. Как говорится, знал бы, где яма, фонариком бы посветил.

– Есть люди, – мужчина понизил голос до полушепота, – которые считают, что смог продуцирует призраков Ночи.

Женщина нервно хохотнула. Губы ее некрасиво перекосились. Женщина провела ногтем по горлу, сунула палец под воротник и поймала на сгибе тонкую цепочку, на которой висел схороник.

– Ты видела своего призрака?

– Я не желаю об этом говорить. – Женщина дернула цепочку.

– Почему?

– Я пришла сюда… – голос прозвучал сипло, и женщина кашлянула в кулак. – Я пришла, чтобы поговорить о нас с тобой. Если мы рассчитываем на серьезные продолжительные отношения…

– Мы договорились быть откровенными друг с другом, – перебил ее мужчина.

– Да… – Это можно было расценить и как утверждение, и как вопрос.

– Ты носишь схороник?

А она-то думала, что кавалер не понял, зачем она сунула палец за ворот!

– Да.

– Значит, у тебя есть свой призрак.

– Н-нет… Схороник мне подарила тетя, и я ношу его потому, что… Потому, что он мне просто нравится.

– Ну да, конечно, – скептически улыбнулся мужчина. – Я тоже нацепил эти смешные ботинки только потому, что они мне нравятся.

Женщина растерянно посмотрела на модные туфли.

– А разве нет?

– Конечно, нет! Я надел их только для того, чтобы произвести на тебя впечатление!

– Мне нравится твой выбор, – не моргнув глазом солгала женщина.

– А как насчет призраков Ночи?

Женщина глянула в сторону стойки бара, затем быстро перевела взгляд на входную дверь. Почти неосознанно она надеялась, что произойдет что-то необычное и разговор, который ей совершенно не нравился, будет забыт. Но судьба явно не спешила к ней на выручку. Женщина поняла это и, наморщив носик, капризным голосом произнесла:

– Я хочу что-нибудь вкусненькое.

– Хорошо, – быстро кивнул мужчина. – Так как же призраки? – Как будто вообще не слышал, что она сказала.

– Дались тебе эти призраки, – пренебрежительно взмахнула кистью руки женщина. – Мало ли что болтают…

Он снова не дослушал ее до конца.

– Ты никогда не видела призраков Ночи? – протянув руку, мужчина крепко ухватил женщину за запястье. – Никогда?

– Что ты хочешь от меня услышать? – Лицо женщины приобрело страдальческое выражение. – Что? Скажи, и я повторю.

– Ты ничего не поняла. – Мужчина разжал пальцы, сжимавшие руку женщины.

На лице его появилось выражение то ли досады, то ли разочарования. Он взял стоявший перед ним стакан и залпом допил бальке.

– Ну, будет тебе. – Теперь уже женщина протянула руку и коснулась кончиками пальцев ладони кавалера. Она не понимала, чем вызвана столь странная реакция мужчины, но ясно видела, что, если не проявить понимания, он может просто встать и уйти. – Хорошо, допустим, я видела призрака. Тебя это устраивает?

– Допустим?

– Ладно, видела.

– Это был твой призрак?

– Да, Ше-Шеол Великий! – в сердцах всплеснула она руками. – Какая разница?

– Только своих призраков можно рассмотреть отчетливо и ясно.

– Я не знаю, что это было, – покачала головой женщина. – Просто тень какая-то… Скорее всего мне просто что-то померещилось!

Мужчина улыбнулся, неожиданно и совсем некстати.

– Ты не хочешь говорить правду.

– Послушай…

Он поднял руку, останавливая слова, что собиралась произнести женщина.

– Не надо ничего объяснять. Я знаю, непросто рассказать о своем призраке другому человеку. – Мужчина лукаво прищурился. – Я ведь тоже не говорил тебе о своем.

В полнейшем замешательстве женщина чуть приоткрыла рот и замерла. Что она должна на это ответить? Да и ждал ли он от нее ответа? Она вдруг почувствовала, что уже не владеет ситуацией. Но от этого в глазах ее мужчина сделался только более привлекательным.

– Я тоже терпеть не могу смог, – шепотом, с придыханием произнесла женщина. – Я чувствую…

Не зная, что еще сказать, она приложила ладони к груди, а затем медленно развела их в стороны. И, чуть приподняв подбородок, прикрыла глаза. Ну точно ждала, что душа вылетит. Разыграно все это было не слишком умело и очень пафосно, но, как ни странно, мужчина принял игру за чистую монету. А впрочем, ничего странного.

– Ты чувствуешь? – он смотрел на даму с восторгом и обожанием, как будто только что узнал в ней ту, в ком воплотились все его сокровенные мечты и юношеские сексуальные фантазии.

Щеки женщины зарделись под слоем косметики – ну прямо как у девочки. Она сделала едва уловимое движение кистью руки. Мужчина заметил его и верно истолковал. Порывисто подавшись вперед, он схватил руку женщины и сжал ее в своих больших ладонях.

– Никогда… – горячо зашептал он. – Ты слышишь, если только тебе дороги жизнь и рассудок, никогда не выходи из дома, когда над городом нависает густой смог и силы зла безраздельно властвуют на улицах Ду-Морка.

Ше-Шеол Великий, да пусть говорит, что хочет, думала женщина, с умилением глядя на своего удивительного кавалера. Ну не нравится ему смог, так что ж, мало ли кому что не по нраву. Зато и до бальке он не охоч.

– Ты слышала об убийствах?

– О чем?

– О жестоких убийствах, что происходят в городе последние пять-шесть средних циклов.

– Ну…

Об убийствах она, конечно, слышала, но это были только слухи, не подтвержденные официальными сообщениями Государственной службы новостей. Например, сегодня в парикмахерском салоне женщина, сидевшая под феном, рассказывала своей соседке о том, что новой жертвой таинственного убийцы стал не кто иной, как сам Верховный куратор службы са-туратов и зарезали его не где-нибудь, а на квартире любовницы, которая в это время принимала душ и ничего не слышала, а как вышла из ванной, так и увидела, что этот толстый боров – так назвала Верховного куратора болтливая дама из салона – лежит на кровати в луже крови, весь изрезанный ножом, а изо рта у него… Тут рассказчица перешла на шепот, и никто, кроме ее товарки, так и не узнал окончания леденящей кровь истории.

– Мне ты можешь доверять. – Глаза мужчины словно стеклянными сделались. – В отношении тебя у меня серьезные намерения, поэтому я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Как говорится, предупрежден – значит, вооружен. – И совсем уж неожиданно добавил: – Ты ведь хочешь дожить до рассвета?

Глупый вопрос, но женщина ответила на него со всей подобающей моменту серьезностью:

– Да.

– Тогда слушай. – Мужчина подался назад, удобнее устраиваясь на стуле, но при этом пальцев дамы из рук не выпустил. – Убийца – не человек.

Драматическая пауза.

– А кто же?

– Людей убивают призраки Ночи. Но не те, что следуют за ними постоянно. Собственные призраки только пугают людей, но никогда не убивают. Это было бы все равно как если бы тень убила того, кто ее отбрасывает. Что станет с тенью после смерти хозяина? То же самое и с призраками Ночи: они не могут жить сами по себе, никого не преследуя. Но есть еще и призраки иного рода, те, что порождены смогом. Вот они-то как раз способны на все, их-то и следует опасаться!

Взгляд женщины сделался задумчивым. Она уже не знала, что и думать о своем кавалере. Одно дело, если он просто любит придумывать страшные истории, рассказывать которые ему до сих пор было некому, поскольку живет он один. Хорошо, если так. А что, если так оно и есть? Ведь не с неба же сыплются слухи о таинственных убийствах. А Государственная служба новостей хотя и не подтверждает их, но и опровержения не дает, просто делает вид, что ничего не происходит. Конечно, история об убийстве Верховного куратора службы са-туратов, что слышала она сегодня в парикмахерском салоне, чушь полнейшая, – такое просто невозможно замолчать. Но в остальном… В остальном – почему бы и нет? В конце концов, даже слухи не рождаются сами по себе, без причины.

– Кто тебе это рассказал?

– Ну… – отпустив руку женщины, мужчина поднял стакан, заглянул в него, увидел донышко и снова поставил на стол. – Наверное, это не так важно…

– Ты мне не доверяешь?

Это был верный ход.

– У меня есть знакомый в секторном управлении са-турата. Собственно, не сказать даже, что знакомый… Одним словом, как-то раз я оказал ему небольшую услугу. Он не из патрульных. Инспектор, занимающийся расследованием особо тяжких преступлений… Я всего лишь помог ему должным образом оформить бумаги, чтобы… Ну, в общем, ему кажется, что он у меня в долгу. Человек он очень странный – совсем не похож на са-турата. Поэзию любит. Чуть что, сразу стихи декламирует. Я-то, – мужчина натянуто усмехнулся, – в поэзии не очень… Но кино хорошее посмотреть люблю. Или книжку на ночь почитать. Вот недавно, например, читал детектив про маньяка, «На исходе Ночи» называется. Так там тоже все началось с того, что кто-то стал резать людей и вроде как без всякой на то причины. Но потом выяснилось, что…

– Мы не о том говорили, – перебила женщина. – К тому же детективы я не люблю.

– Почему? – удивленно приподнял бровь мужчина.

– Потому что в них все вранье, от начала до конца. В жизни так не бывает.

– Ну и что, зато интересно. А кино ты любишь?

– Мы говорили о реальных убийствах, которые происходят в Ду-Морке, – снова вернулась к заявленной теме женщина. Мужчина почему-то вдруг потерял всякий интерес к истории о таинственных убийствах, но теперь-то она уже хотела услышать все до конца.

Мужчина посмотрел через плечо, нашел взглядом бармена и показал ему пустой стакан.

– Всего произошло шесть похожих друг на друга убийств. Об этом мне рассказал инспектор. Узнав точные даты, когда были совершены убийства, я проверил метеосводку на соответствующие малые циклы. И вот что выяснилось… Именно в эти малые циклы…

К столику подошел официант с полным стаканом бальке. С явным неодобрением окинув взглядом столик, на котором стояли только пустой стакан и вазочка с растаявшим сахарным льдом, официант поставил на чистую салфетку стакан, под риску наполненный бальке, и вопросительно посмотрел на мужчину. Мужчина сделал отрицательный жест рукой – ничего больше не надо. Недовольно поджав губы, официант забрал пустой стакан и, гордо вскинув подбородок, удалился – малый цикл, когда следовало собирать щедрые чаевые, для него обернулся полным разочарованием. Мужчина взял со стола стакан и сделал два торопливых глотка. Бальке он не любил – ему просто хотелось пить.

– Именно в эти малые циклы над Ду-Морком висел особенно густой и плотный смог.

Мужчина с видом победителя откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

Женщина посмотрела на вазочку с тем, что осталось от средней порции сладкого льда. Конечно, себе бальке взял, а о том, чтобы и ей что-нибудь предложить, даже не подумал.

– Ну так что? – спросила женщина.

Трудно сказать, что она имела в виду – хотела услышать окончание истории о таинственных убийствах или же напоминала спутнику, что это именно он пригласил ее на свидание.

– Смог! – мужчина щелкнул пальцами и направил на женщину указательный. – Понимаешь, именно в эти малые циклы смог был гуще обычного.

– Понимаю.

По тому, как женщина это сказала, мужчине стало ясно, что она ничего не понимает.

– Смог порождает призраков, у которых нет хозяев. Именно они, одинокие и взбешенные, совершают убийства, о которых говорит весь город. Думаешь, если бы это был человек, его бы до сих пор не поймали?

Женщина помахала кистью руки: мол, откуда мне-то знать?

– И главное… – поднял указательный палец мужчина. – Теперь, основываясь на метеорологическом прогнозе, я могу предсказать дату, когда произойдет очередное убийство.

Он ждал, что женщина спросит: «Когда?» – но она задала совсем другой вопрос:

– Ты говорил об этом своему знакомому са-турату?

– Да, – не очень охотно признался мужчина. – Но мне показалось, что он не принял мою теорию всерьез.

– Может быть, он прав? – осторожно поинтересовалась женщина. – В конце концов, он инспектор, ему наверняка известно что-то, о чем он тебе не сказал.

– Мне удалось обнаружить строгую закономерность в периодичности убийств. И очень скоро все убедятся в том, что я прав. – Мужчина сделал еще один большой глоток бальке – от осознания того, как близко он подошел к доказательству своей теории, ему становилось жарко. – Три малых цикла назад я вручил инспектору запечатанный пакет с письмом, в котором указал дату очередного убийства.

– И когда же оно произойдет? – спросила женщина только потому, что мужчина, на свидание с которым она возлагала очень большие надежды, ждал этого вопроса.

Мужчина попытался улыбнуться. Губы его нервно дернулись и изогнулись причудливо – не то улыбка, не то оскал.

– Сегодня, – сказал он и судорожно сглотнул.

– Сегодня? – женщина удивленно посмотрела по сторонам, как будто убийца мог находиться рядом, может быть, даже за соседним столиком.

– Именно сегодня. – Мужчина протянул руку в сторону открытого окна. – Сегодня такой смог, что без убийства никак не обойдется.

– Но, – женщина растерянно развела руками, – если сегодня должно произойти убийство, его, наверное, еще можно предотвратить.

Вопреки здравому смыслу и логике она начала верить – не в дурацкую теорию насчет порождаемых смогом монстров, а в то, что убийство действительно могло произойти именно сегодня. Почему? Да кто же разберет! Вера – штука странная и не раз уже заводила слепо следующих за ней то в пустыню, то еще куда похуже. Не исключено также, что женщина включилась в игру, причем на полном серьезе, только потому, что этого хотел мужчина. Странноватый он, конечно, но, в конце концов, не так уж и плох. К тому же положа руку на сердце следовало признать, что женщине в ее возрасте быть слишком разборчивой не приходилось: с каждым прожитым циклом, малым или большим – без разницы, перспектива навсегда остаться одной становилась все более реальной.

– Наверное, можно, – безразлично повел подбородком мужчина. – Если, конечно, оно еще не произошло.

Женщина вновь с опаской поглядела по сторонам.

– И что?…

– А что я могу сделать? – пожал плечами мужчина. – Я могу назвать только дату, когда произойдет убийство. Место и время мне неизвестны.

– Но ты ведь сообщил са-туратам о том, что очередное убийство может произойти сегодня?

– Не «может», а «должно», – уточнил мужчина. – В том, что убийство если еще не произошло, то непременно произойдет именно сегодня, у меня лично нет никаких сомнений. Это непреложный факт, доказанный научным путем, а потому спорить с ним – все равно что пытаться опротестовать закон всемирного тяготения. Но убедить в этом са-туратов мне не удалось. Мой знакомый инспектор сказал, что непременно примет информацию к сведению, но к начальству с ней не пойдет. По его мнению, сделанные мной выводы не имеют под собой твердой доказательной базы. Да, именно так он сказал, – мужчина горько усмехнулся, – никто не станет меня слушать, потому что я не могу предложить твердую доказательную базу.

– А как же метеопрогноз?

– Инспектор сказал, что сводка погоды не имеет никакого отношения к практике сыскного дела. Он просто не захотел меня слушать, иначе бы я как дважды два доказал, что он не прав. Ведь даже на людей климатические условия оказывают определенное воздействие. Что уж говорить о призраках Ночи.

– Но в призраков он поверил?

Мужчина кинул на собеседницу осуждающий взгляд.

– Мы с инспектором не настолько близки, чтобы обсуждать подобные темы.

– Извини, – смутилась женщина.

В самом деле, кто же станет говорить о призраках с малознакомым человеком.

– Стараясь успокоить меня, инспектор сказал, что в праздничный малый цикл в городе и без того будут дежурить усиленные патрули.

– Да, но ведь это праздник, – возразила женщина. – На улицах полным-полно народу.

– Вот видишь, – ласково улыбнулся спутнице мужчина. – Ты это понимаешь. А в секторном управлении са-турата меня подняли на смех, когда я попытался напрямую обратиться к старшему куратору сектора.

– И что теперь?

Женщина и сама не заметила, как история о таинственных убийствах захватила ее настолько, что она уже почти безоговорочно верила в то, что именно сегодня неуловимый убийца нанесет новый удар. Сейчас ей больше всего на свете, до зуда в кончиках пальцев, хотелось достать из сумочки телефон и начать обзванивать подруг, чтобы каждую поставить в известность о новом злодейском убийстве, о котором первой узнала именно она! А что касается призраков Ночи, порожденных накрывшим город смогом, о них бы она, пожалуй, рассказывать никому не стала. Ну, во-первых, призраки – это не тема для телефонного разговора даже между близкими подругами. Во-вторых, она пока еще и сама не определила своего отношения к этому вопросу. С одной стороны, теория о порожденных смоговым облаком призраках Ночи казалась сущим бредом, но, с другой стороны, разве не безумие все то, что происходит вокруг?

– Теперь нам остается только ждать, – сказал мужчина и выпил бальке. – Завтра все равно известно будет, прав я или нет.

И не было ни в голосе, ни во взгляде его ни грусти, ни жалости к тому, кто должен погибнуть, а только надежда радостная – вот когда все произойдет так, как я предсказал, тогда и посмотрим… Посмотрим!

– Официант! Еще бальке!

Женщина озадаченно прикусила губку. В анкете написал, что не любитель выпить, а сам уже третий стакан заказывает. Мало того, что выпивоха, так еще и лжец?

Официант аккуратно поставил на стол наполненный до краев стакан бальке, забрал пустой и повернулся к столику спиной – клиенты, заказывающие в час по стакану бальке, не вызывали у него ни малейшего интереса.

– Секундочку. – Поднявшись со стула, мужчина успел поймать официанта за локоть. – Скажи-ка, друг мой, – поинтересовался он, понизив голос до конфиденциального полушепота, – а где тут у вас сортир?

На лице официанта появилась и тотчас же исчезла мстительная ухмылка.

– Туалетная комната закрыта, – произнес он достаточно громко, чтобы сидевшая за столом женщина услышала.

Сконфуженный мужчина бросил на спутницу быстрый взгляд и смущенно улыбнулся – два стакана бальке! Женщина недовольно поджала губы, сложила руки на коленях и отвела взгляд в сторону.

– Как это закрыта? – вновь обратился к официанту мужчина.

– Очень просто, – ответил тот. – По распоряжению санитарной инспекции. Пришли, проверили и велели закрыть.

– А как же?… – еще один тревожный взгляд в сторону женщины. – Как же вы сами?

– Мы пользуемся туалетом в здании Министерства рыбного хозяйства. – Официант взглядом указал за окно, где на другой стороне улицы возвышалось огромное уродливое серое здание с большими тяжелыми дверями и ведущими к ним широкими каменными лестницами.

– Так, может, и мне?…

– Тебя, уважаемый, туда не пустят, – как будто с сочувствием, а на самом деле с затаенным злорадством посмотрел на мужчину официант. – Хозяин для нас неделю пропуска выбивал.

– Пропуска, говоришь?… – мужчина погладил гладкий, с ямочкой, как у младенца, подбородок.

Официант верно определил направление его мысли.

– Пропуск именной, по-моему, тебя не пропустят.

– Так как же?… – вконец растерялся мужчина.

– А как все, – ответил не без ехидства официант.

– А как все?

– В подворотне.

– В подворотне?

Мужчина не хотел мочиться в подворотне. Он был квалифицированным государственным служащим, к тому же считал себя интеллигентным человеком, поэтому сама мысль о том, чтобы облегчить мочевой пузырь в какой-то подворотне, где его могли увидеть случайные прохожие, казалась ему дикой. Однако давление в мочевом пузыре с каждой минутой становилось сильнее, серьезно давая понять, что выбора у него нет.

– Где подворотня?

Официант посмотрел на мужчину – теперь уже с откровенной издевкой.

– Может, тебя проводить, уважаемый?

– Нет. – Мужчине уже было не до шуток. – Как пройти?

Официант наклонился и доверительным тоном произнес:

– Подворотен вокруг множество. Но я лично рекомендовал бы ту, что ты без труда отыщешь, если пройдешь вверх по улице и свернешь налево, в первый же переулок.

– Спасибо. – Мужчина рванулся было к двери, но, вспомнив о женщине, обернулся. – Дорогая, я ненадолго тебя покину. – Прикинув что-то быстро в уме, он уточнил: – Ровно на три минуты.

Женщина глубоко вздохнула, с тоской как будто, и сделала короткий, неопределенный жест рукой, который можно было истолковать, к примеру, так: поступай как знаешь, но не удивляйся, если, вернувшись, не застанешь меня.

– Три минуты! – Мужчина показал даме три пальца, словно облагочеститься хотел, изобразил на лице улыбку клоуна, упавшего с трапеции на кучу колотого кирпича, и, неловко лавируя меж столиков, побежал к двери.

Официант с сочувствием посмотрел на оставшуюся в одиночестве женщину. И неожиданно в голову ему пришла блестящая мысль.

– Быть может, уважаемая желает что-то заказать? – обратился он к даме. – Уверен, твой спутник просто забыл предложить тебе это. – Он улыбнулся. – Твой столик ужасающе пуст.

Женщине не потребовалось много времени на то, чтобы в полной мере оценить красоту и изящество сделанного в нужный момент предложения.

– Да, – победно улыбнулась она. – Устрани, пожалуйста, этот недостаток.

Превосходно! Они поняли друг друга!

– Уважаемая желает сама сделать выбор?

– Полностью полагаюсь на тебя.

Официант наклонился к плечу женщины и произнес негромко, с придыханием:

– Поверь, ты не будешь разочарована.

– Надеюсь, – скосила взгляд в его сторону женщина. – Но все же не переусердствуй.

– Я все понял.

Официант выпрямился во весь рост, галантно наклонил голову, прижав на мгновение подбородок к белому накрахмаленному воротничку, и, ловко развернувшись на носках, быстро заскользил в сторону окна заказов, на ходу обдумывая меню, которое собирался предложить даме еще до возвращения ее кавалера. На все про все у него было, пожалуй, все же не три, но в любом случае не более семи минут.

Тем временем мужчина, не имея ни малейшего представления о том, какой заговор плетется у него за спиной, выбежал на улицу, глянул по сторонам и быстро, насколько позволяла толпа гуляющих – радостные крики: «Сим! Сим! Куда ты запропастился!«, громкая музыка, воздушные шарики, взрывы петард, бенгальские огни, бумажные фонарики на длинных палочках, – начал пробираться в указанном официантом направлении.

Поворот налево. Отлично. Узкий полутемный переулок. Глухие стены домов, едва не наползающие одна на другую, три машины, припаркованные в ряд, – на руках их сюда заносили, что ли? – какие-то странные пристройки, похожие на сложенные штабелями деревянные ящики, даже странно, что их никто еще не подпалил, просто так, забавы ради. Как и все родившиеся Днем, мужчина был подвержен приступам никтофобии. Но случалось с ним такое нечасто, обычно после нескольких малых циклов усердной работы, полнейшую бессмысленность которой он сам понимал лучше, чем кто-либо другой, когда вместе с отупляющей усталостью накатывала волна депрессивного безразличия ко всему, что происходит и что еще только должно случиться в его жизни, такой же пустой и бессмысленной, как те бесконечные отчеты, которые он проверял, перепроверял, отправлял в вышестоящие инстанции и снова получал с пометками, сделанными красным маркером, и требованием внести новую правку. В такие малые циклы он предпочитал вообще не выходить из дома без крайней необходимости – сидел на кровати, ел горячие бутерброды с сим-ветчиной от «ГБ Ше-Матао» и смотрел экран, отдавая предпочтение сводкам криминальной хроники и детективным сериалам. Своего призрака он знал в лицо. Как правило, призрак не наведывался к нему домой, а ждал возле подъезда, прячась в тени палатки, торгующей проездными талонами.

Вот уже три малых цикла, как мужчина не видел призрака, и в полутемный переулок он вошел, не думая ни о чем, кроме того, что ему нужно срочно помочиться. Центральная улица из переулка почти не просматривалась, и все же мужчина решил зайти за угол прилепившейся к стене дома невысокой постройки, похожей на трансформаторную будку, но явно поставленную здесь с какой-то иной целью. Характерный резкий запах подсказал ему, что не он первый выбрал угол между стеной дома и постройкой в качестве отхожего места. Но, вместо того чтобы брезгливо поморщиться, мужчина довольно улыбнулся и поддернул рукава куртки.

Мужчина уже расстегнул брюки, когда по стене рядом с ним скользнула черная тень. Мужчина замер в напряженной позе. Он было подумал, что кто-то еще, как и он, решил воспользоваться темным уголком для того, чтобы справить малую нужду. Но в переулке было настолько темно, что он даже собственной тени не видел. И все же тень на стене ему не померещилась. Он стоял, держа руки у расстегнутой ширинки, и боялся пошевелиться. Какой-то дикий, первобытный инстинкт подсказывал: для того чтобы обмануть охотника, нужно оставаться неподвижным. Просто замереть, прикинуться мертвым, неодушевленным объектом. Зачем я тебе? Проходи мимо. Иди туда, где много живой теплой плоти.

Холод под лопатками и зуд в крестце. В голове глупая и совершенно неуместная мысль: со всеми так бывает в момент, когда кожей чувствуешь опасность, или это что-то строго индивидуальное?

Снова тень на стене. Темная – чернее мрака. И плотная, как облако смога. Фонари далеко, и очертания тени расплываются – поди угадай, кто там стоит у тебя за спиной? С улицы – кажется, что откуда-то очень издалека, с другой планеты, с иного пространственного уровня, – доносятся приглушенные голоса, обрывки музыкальных фраз, резкие хлопки петард. Но ухо ловило только звуки, которые должны доноситься из-за спины.

Тишина.

Кажется, вот-вот раздастся тонкий пронзительный звон, ввинчивающийся в ухо, как бур в дупло больного зуба.

Тишина.

И тень на стене.

Мужчина не думал уже ни о расстегнутых штанах, ни о напряжении в мочевом пузыре. Он вообще уже ни о чем не думал. Мысли в голове подпрыгивали и разлетались, как крошечные латексные шарики – поди поймай хоть один. Он ждал. Ждал, что должно произойти. Убийственная предопределенность. Но тот, кто стоял у него за спиной, почему-то медлил. И когда ожидание сделалось мучительным до «не могу», мужчина обернулся.

Тот, кто стоял у него за спиной, сделал шаг вперед и коротко взмахнул рукой. Мужчина задохнулся от боли, вонзившейся в низ живота. Комок липкой массы запечатал во рту готовый вырваться крик. Еще один взмах руки, на этот раз широкий, почти горизонтальный, – лезвие рассекло куртку и рубашку на груди, царапнуло по ребрам. Мужчина отшатнулся назад и уперся спиной в стену. Что-то мыча невнятно, он дико таращил глаза и тряс головой. Он даже не поднял руки, чтобы попытаться отвести следующий удар ножа. Он только обхватил руками распоротый живот и упал на колени. Удар под ребра опрокинул его на спину. Вверху, очень высоко над собой он видел только пустое беззвездное небо, затянутое серой пеленой смога, которого совсем не хотелось касаться руками. Даже перед смертью.

– Да будут прокляты лживые языки…

Неизвестный

Глава 7 Темные сны.

Во сне Ше-Киуно нередко видел, как мрак, подобно кислоте, сжирает его плоть. Ани наблюдал за процессом со стороны, паря где-то наверху, словно вестник Ше-Шеола, явившийся к умирающему подмигнуть: мол, пробил твой час, болезный. Сначала исчезала кожа. Не сразу, постепенно, как будто тело опрыскивали красной краской из баллончика. Тело без кожи – тугое переплетение багровых напряженных мышц с вкраплением белых сухожилий, проступающие местами чуть желтоватые кости черепа, темно-синие вены, извивающиеся, подобно руслам рек, – было похоже на муляж из анатомического кабинета, только влажный. Казалось, что если к груди или бедру припечатать ладонь, то отлепить ее удастся лишь с неприятным чмокающим звуком. Потом начинали слезать мышцы. Со стороны Ани казалось, что он наблюдает за снятым на пленку процессом разложения, демонстрируемым в ускоренном режиме.

Впечатление нереальности происходящего усиливало то, что Ше-Киуно не чувствовал никаких запахов. Он не имел представления, как пахнет гниющая плоть, но совершенно справедливо полагал, что смрадом от нее должно разить тем еще. Это был самый неприятный момент сна. После него скелет, оставшийся лежать на кровати, казался едва ли не милой, презабавнейшей игрушкой. Но постепенно и он рассыпался в прах, который всасывала тьма. Не оставалось ничего, только аккуратно застеленная белой простыней кровать.

Ани не понимал значения сна, но ему было страшно – это уж точно. Чтобы избавиться от страха, оставалось только облагочеститься и воспеть вечную славу тьме, из которой все мы пришли и в которую сгинем, каждый в свое время. Глупое, конечно, утешение, но лучше уж такое, чем вообще ничего.

Обычно, чтобы окончательно избавиться от ночного кошмара, вместившего в себя сюрреалистическую трансформацию тела, Ше-Киуно шел в какое-нибудь людное место, желательно шумное и щедро расцвеченное многоцветными огнями. Пребывая в заторможенном, полутрансовом состоянии, спровоцированном несколько запоздалой реакцией психики на сон-кошмар, Ше-Киуно чаще всего даже не помнил, как собирался, как выходил из дома, как ловил такси, как ехал куда-то по улицам, то полутемным, то освещенным праздничными огнями. Душевное равновесие возвращалось к нему только после стакана брога, щедро разбавленного сим-соком, после чего Ани требовалось еще какое-то время для того, чтобы понять, где он на этот раз оказался.

Реакция, близкая к шоковой, когда ты неожиданно вываливаешься из темноты и понимаешь, что находишься в незнакомом месте да при этом еще и не помнишь, как сюда попал, давно ли сидишь за столиком, обхватив холодными пальцами высокий стакан с традиционной смесью брог-сим-сок, один ты сюда заявился или компанию тебе составила одна из тех худых длинноногих девиц, что судорожно вздрагивают в подсвеченном снизу танцевальном кругу, в такт пульсирующим звукам синтетической музыки, похожей на блестящую полистероловую обертку? Почему-то кажется смутно знакомым невысокий тип в зеленом жилете, что, зажав в вытянутой вверх руке пару синих купюр, пытается пролезть к стойке. Ты знал его прежде или познакомился здесь же, у стойки, полчаса назад?

Нет, начинать следует не с этого. Ше-Киуно окинул взглядом небольшой овальный зал. Судя по размерам, это был не ресторан, а что-то вроде бара с танцполом. Публика по большей части молодая, светловолосая. Столиков немного, и все заняты. На танцевальной площадке тоже не протолкнуться. То, как двигаются тесно прижатые друг к другу танцоры, в ином месте сочли бы откровенным бесстыдством. Воздух тяжелый, спертый, несмотря на то что две двери в противоположных концах зала широко распахнуты, пахнет потом, разгоряченными телами и еще чем-то чуть кисловатым. Запаха кухни нет – значит, подают только холодные закуски. По стенам, выкрашенным в салатный цвет, ползут, точно вспухшие вены, искусственные лианы. Огромные яркие бутафорские цветы способны вызвать приступ головокружения с легкой тошнотой. Ощущение до боли знакомое – несомненно, Ше-Киуно бывал здесь прежде, и не один раз. Ани глотнул алкогольной смеси из стакана. В горле запершило. Наклонившись, Ше-Киуно кашлянул в кулак. Взгляд скользнул по густой изумрудной зелени треугольного столика и зацепился за край розовой салфетки с причудливо – сплошные кренделя и завитушки – выписанными буквами. Если как следует постараться, то буквы можно сложить в слова: На рассвете. Точно! Именно так называется бар на Шаханской улице. Никакого шахана поблизости нет, зато всего в двух кварталах от бара находится Государственная студия искусств, для учеников которой «На рассвете» служит местом свиданий и неназначенных встреч.

Ше-Киуно нравилось здесь бывать. Молодежь из студии отличалась живостью ума, легкостью поведения и незлобивостью, что на фоне всеобщей агрессивности представлялось едва ли не патологией. В этой полубогемной компании Ше-Киуно почти всегда чувствовал себя немножко чужим. Но, если подумать, это и к лучшему: никто не приставал с вопросами и не пытался навязать в ответ свои откровения, никто не предлагал обсудить за стаканом брога один из животрепещущих вопросов современности или обменяться планами на светлое будущее. Обычно Ше-Киуно просто не замечали, принимая за чужака, случайно забредшего в заведение, которое молодые гении считали своей вотчиной. Едва переступив порог бара, Ани будто в невидимку превращался – в шумной толпе он все время оставался один. Даже к столику, что он занимал, редко кто подсаживался. Почему? Да кто ж их разберет. Странный народ, хотя и симпатичный. По большей части. Богема. Хотя почему богема? Может быть, элита? Новая элита – в противовес тем, кого обычно принято так называть. Может быть, именно они, эти молодые ребята с ворохом свежих разноцветных мыслей и новых, ни на что не похожих идей, лучше политиков и толкователей слов Ше-Шеола, давно и прочно монополизировавших право на истину, знают, какой будет жизнь, когда взойдет солнце?

– Ну как, очухался?

– Что?

Занятый своими мыслями, Ше-Киуно не заметил, что к столику кто-то подошел. Молодая девушка стояла напротив Ани. Подавшись вперед, она легко опиралась руками о край стола. Одета в серый с серебристыми искорками костюм – мешковатые брюки и бесформенный, полностью скрадывающий очертания фигуры пиджак с широкими, глянцево поблескивающими лацканами. Под пиджаком белая рубашка с расстегнутым воротничком. Длинные рыжие волосы, определенно крашенные – девушка хотела выглядеть старше, хотя ясно, что родилась Ночью, – разделены надвое и перехвачены на горле металлическим кольцом с вырезанными письменами. Шейное кольцо в первую очередь привлекло внимание Ше-Киуно – вещь скорее всего не очень дорогая и не очень старая, но изготовленная умелым мастером. И только изучив необычное украшение, Ани обратил внимание на лицо. Девушка не сказать чтобы была красивой: острый нос, тонкие губы, вытянутый подбородок, узкие скулы – довольно распространенный тип внешности. Миловидной ее тоже трудно было назвать. Скорее уж заметная. Было в ее внешности что-то заставляющее задержать взгляд и присмотреться повнимательнее. Чтобы внезапно почувствовать неприятный зуд в коленках, как в случае, когда страшно хочется встать и уйти и ждешь только подходящего момента, дабы не показаться совсем уж бестактным.

– Уф! – девушка села на свободный стул. Скрестила вытянутые ноги. – Ты вообще не танцуешь?

Вопрос был задан так, словно они уже касались этой темы, но Ше-Киуно не смог дать ясный ответ.

Ани поставил стакан на стол, поднял руку и коснулся пальцами лба. Все в порядке, он уже вернулся в реальность и способен контролировать свои действия.

– Прости…

– Мейт, – улыбнулась девушка. Неприятная, скользящая по губам улыбка. – Меня зовут Мейт. Уже забыл?

– Нет, – изобразил ответную улыбку Ше-Киуно. – Просто задумался.

Чувствуя неловкость, Ани посмотрел на часы.

– Ты куда-то торопишься? – спросила Мейт.

– Нет, – качнул головой Ше-Киуно и тут же пожалел об этом – потерял благовидный предлог для того, чтобы распрощаться со странной незнакомкой, которая, судя по всему, считала, что они знакомы.

В конце концов выпить брог-сим-соку можно в любом другом месте, не привлекая к себе внимания и не отгадывая на ходу ребусов, в самый неподходящий момент подбрасываемых подсознанием. Что хочет от него эта девица? Когда он успел с ней познакомиться? Уселась за стол с таким видом, будто это было ее законное место. Может быть, ей еще и выпивку поставить?

– Ты часто?… – спросила Мейт.

Монотонная пульсация музыкального ритма, под который в ярком круге света двигались тени людей, убивала звуки речи, совпадающие с ней по частоте.

– Что? – наклонившись вперед, переспросил Ше-Киуно.

– Ты здесь в первый раз? – громче произнесла Мейт.

– А что? – насторожился Ше-Киуно.

– Да вроде здесь молодежь собирается. – Мейт посмотрела по сторонам, как будто хотела убедиться, что не ошиблась.

– Я тоже не старый, – улыбнулся одними губами Ше-Киуно.

– Музыка…

– Да?

– Музыка очень громкая!

– Да.

– Мешает разговаривать!

– Обычно я прихожу один.

– А, – медленно кивнула Мейт.

– Мне здесь нравится, – добавил Ше-Киуно.

– А? – наклонила голову Мейт.

– Приятно здесь!

– А… – Мейт бросила взгляд в направлении стойки, точно кого-то высматривала. – Ага.

– Музыку я не люблю, – громко, чтобы быть услышанным, произнес Ше-Киуно. – Такую музыку – не люблю.

Тот же самый безразличный ответ:

– А…

Что нужно от него этой девице? Когда она успела прилипнуть к нему?

– Извини…

– Что? – девица посмотрела так, будто Ани обратился к ней с каким-то в высшей степени непристойным предложением.

– Ты хочешь что-нибудь выпить?

И в этот момент музыка смолкла. Остановилось раздражающее мелькание разноцветных огней. Фигуры в танцевальном кругу замерли, точно схваченные мгновенным фотоснимком. Со всех сторон послышалось шуршание голосов.

– Выпить что-нибудь не желаешь? – еще раз предложил соседке по столику Ше-Киуно.

– А, так Ири сейчас принесет. – Девушка взмахнула рукой в направлении толпившейся у стойки публики.

– Ири? – растерянно посмотрел в ту же сторону Ше-Киуно.

Ему сейчас только Ири не хватало!

Спрашивать, кто такой этот Ири, вероятно, не имело смысла. Еще один случайный знакомый, момент встречи с которым не отложился в памяти Ше-Киуно. Что ж, Ири так Ири. Судя по тому, с каким безразличием посматривала порой на Ше-Киуно рыжеволосая девица, она была не особо заинтересована в обществе случайного знакомца. Скорее всего Ани просто дал этой парочке – Мейт и Ири – денег, чтобы купили выпивку. В таком случае можно спокойно допить брог-сим-сок, а после распрощаться.

Как ни странно, соседка по столику не вызывала у Ше-Киуно ни малейшего желания познакомиться с ней поближе. Проанализировав всесторонне эту совсем не характерную для себя реакцию на присутствие молодой женщины, которая к тому же и недурна собой, Ше-Киуно пришел к выводу, что причина крылась в том, как напряженно она держалась. Глядя на рыжеволосую, можно было подумать, что она ждет сообщения, которое с минуты на минуту должен доставить ей посыльный. Или телефонного звонка. Ждет с нетерпением и одновременно со страхом, изо всех сил надеясь, что вопреки ее ожиданиям так ничего и не произойдет. Ощущение бессилия, когда события, на ход которых ты не в силах повлиять, просто тащат тебя за собой. Чувствуешь себя, как у постели очень близкого тебе человека, тело которого разъедает неизлечимая болезнь, когда и сам не можешь понять, чего больше хочешь, – чтобы этот миг тянулся до бесконечности или чтобы все наконец-то закончилось, но зато ясно сознаешь, что при любом исходе сам себя будешь ненавидеть. Не до конца дней своих, но долго и мучительно, как и полагается в бульварном романе. Вот оно в чем дело-то – пошлость Ше-Киуно не переносил на дух. А от рыжеволосой дамочки так и разило пошлым примитивом.

– И какие же у нас планы на дальнейшую жизнь? – спросил Ше-Киуно.

Мейт не успела ничего ответить, только посмотрела на Ше-Киуно искоса, как будто с опаской даже, и чуть приоткрыла губы. Вырвавшийся из динамиков звуковой шквал едва не смел все, что находилось на столиках. У Ше-Киуно на миг даже дыхание перехватило. А вокруг все снова пришло в движение: засверкали огни, задергались в несуразном танце зависшие в круге света темные фигуры. Даже толкотня возле стойки и то как будто сделалась интенсивнее. Хотя последнее, наверное, можно было списать на игру теней. Мейт что-то произнесла – Ше-Киуно видел, как двигаются ее губы, – но читать по губам Ани, увы, не умел. Со стаканом в руке Ше-Киуно откинулся на спинку стула и улыбнулся – не соседке по столику, а просто так, потому что ему вдруг стало весело от того, что он понял, как здорово общаться именно в такой манере, когда даже для того, чтобы собственный голос услышать, приходится напрягать слух. Ни на что не похоже, а потому – здорово!

– Как дела? – спросил у девушки Ше-Киуно.

Та беззвучно шевельнула губами: «Что?» – и, подавшись вперед, легла грудью на стол.

– Дура! – с улыбкой сообщил ей Ани.

Женщина кивнула и радостно улыбнулась в ответ.

Ше-Киуно изогнул губы скобкой – надо же, как все, оказывается, просто.

Мейт ухватилась рукой за край стола и, подтянувшись, оказалась на расстоянии нескольких сантиметров от Ше-Киуно.

– Ири!… – прокричала она, выдохнув в лицо Ше-Киуно запах освежающей пастилки. – Ири!… – И махнула рукой.

Огибая освещенную площадку для танцев, на которой ореху негде было упасть, к их столику уверенно приближался тот самый низкорослый тип в зеленом жилете, на которого Ше-Киуно уже обратил внимание, выделив его взглядом в сутолоке возле стойки. Ири – похоже, это был именно он – с благодарностью улыбался каждому, кто уступал ему дорогу, и все равно ему приходилось проявлять почти нечеловеческую ловкость, чтобы сохранить в целости и сохранности то, что стояло на небольшом круглом подносе, который он держал в руках.

– Ири! – еще раз прокричала девушка и дважды ткнула пальцем в человека с подносом, как будто разговаривала с глухим или умственно отсталым.

– Да! Я понял! – кивнул Ше-Кентаро. – Это Ири!

До Ири ему не было дела, просто хотелось, чтобы дамочка умолкла наконец и перестала размахивать руками, изображая из себя сурдопереводчика.

Добравшись до столика, Ири радостно проорал:

– А вот и я! – причем услышал его только Ше-Киуно, поскольку возле него стоял незанятый стул, на который как раз и нацелился Ири.

Мейт что-то сказала в ответ, но ее слов никто не расслышал.

Поднос разместился в центре стола: четыре открытые бутылки бальке, три высоких стакана брог-сим-сока – синий, зеленый и красный, в каждый зачем-то сунута пластиковая палочка, имитирующая зеленую травинку (мода, что ли, такая пошла?), розетка с солеными шариками и тарелка с бутербродами – голубоватый сим-сыр и бледно-розовая сим-ветчина, на которую можно смело ставить штамп «Производство товарищества «ГБ Ше-Матао», – и вложенные один в другой пустые стаканы.

– Сдача! – на уголок стола перед Ше-Киуно Ири высыпал из пригоршни несколько мелких монет.

Ани кивнул – точно, он дал деньги на выпивку – и, щелкнув пальцем, закинул мелочь под поднос – найдет тот, кто будет убирать со стола.

Ири указал на принесенную выпивку, предлагая Ше-Киуно первым сделать выбор. Ани в ответ показал недопитый стакан, что держал в руке. Мейт резким движением – дамочка точно была на нервах, вот только непонятно почему? – едва не опрокинув стакан с брог-сим-соком, схватила бутылку бальке и сделала глоток из горлышка. Ше-Киуно сам любил пить бальке из бутылки, но ему не нравилось, когда так поступала девушка. Ири тоже неодобрительно посмотрел на Мейт, но ничего не сказал. Себе бальке он налил в стакан. Любопытно, что за отношения между ними? – подумал, глядя на странную пару, Ше-Киуно. Рядом с высокой дородной рыжеволосой подругой мужчина выглядел совсем уж как-то неказисто. Мало того, что ростом не вышел, так еще и лицо у него было маленькое, круглое, с мелкими, кажущимися полустертыми чертами.

В детстве у Ше-Киуно был деревянный солдат с круглой головой и нарисованным лицом, которое по первому-то времени было волевым, а позднее, утратив ряд существенных фрагментов, сделалось то ли жалостливым, то ли жалостным, то ли совсем уж каким-то вялым и безвольным. Неприятное, одним словом, лицо. Именно этого несчастного солдата напомнил Ше-Киуно мужчинка по имени Ири, не без удовольствия попивавший дармовое бальке. В довершение всего прическа Ири – волосы зачесаны к середине лба и собраны в узкую тянущуюся к переносице челку – напомнила Ани о ка-митаре, не так давно пытавшемся всучить ему какую-то дрянь под видом лицензированной святыни.

Ири положил руку на стол, подался вперед – хотел быть услышанным среди убивающей звуки танцевальной какофонии.

– Ты часто здесь бываешь, уважаемый?

Ани глянул на девушку – она уже задавала ему похожий вопрос. Мейт смотрела через плечо на танцующих и, казалось, не замечала, что ее спутник пытается завести разговор.

– Мне здесь нравится! – Ше-Киуно намеренно не стал прямо отвечать на вопрос – хотелось немного поиграть. А может быть, и отыграться за тот провал в памяти, что на время поставил его в зависимое положение от невесть откуда взявшихся друзей. – А ты что скажешь?

– О, если бы… – Ири откинулся на спинку стула, и конец фразы утонул в море звуков.

– Что? – повернув голову, как обычно делают люди с ослабленным слухом, переспросил Ше-Киуно.

– Если бы ты, уважаемый, не пригласил нас, мы бы никогда не узнали об этом месте! – прокричал в ответ Ири.

Так, выходит, он встретил эту парочку не в баре, а сам привел их сюда. На улице, что ли, подцепил? Прямо возле дома? На брата с сестрой они не похожи: ничего общего в чертах лиц. Тогда кем же они приходятся друг другу? Коллеги, решившие после работы прогуляться и встретившие чудака, готового поставить им выпивку? А, впрочем, какое ему до них дело? Встретились и разбежались – обычная история. В особенности для человека, страдающего провалами памяти.

– Мне нравится… жизни!

Ири явно хотелось пообщаться с Ше-Киуно, хотя не исключено, что он считал своим долгом рассчитаться таким образом за выпивку, но громоподобное пульсирование танцевального ритма поглотило смысловую часть произнесенной им фразы.

– Прости, я не понял! – покачал головой Ани.

Снова подавшись вперед, Ири оказался так близко от Ше-Киуно, что в какой-то момент Ани показалось, что коротышка собирается положить ладонь ему на колено. Но Ири только провел рукой по воздуху – странный жест, не подлежащий однозначной трактовке.

– Мне нравится твое отношение к жизни, уважаемый! – Ири подобострастно улыбнулся и преданно посмотрел Ше-Киуно в глаза.

Ани не понял, что он хотел этим сказать, а потому только изобразил ответную улыбку и, отвернувшись в сторону, сделал глоток из стакана. Люди, которых он не мог понять, Ше-Киуно не нравились. Люди, говорившие загадками, не нравились ему вдвойне. У Ани появилось огромное желание поставить стакан на стол, подняться, сказать: «Всего наилучшего» – и тут же уйти. Но за секунду до того, как он начал воплощать свое желание в жизнь, в зале наступила тишина. Относительная тишина. Однообразный басовый ритм сменила такая же монотонная, но более спокойная, почти напевная мелодия. Кто-то из находившихся в круге света покинул танцевальную площадку, оставшиеся продолжали двигаться, подчиняясь новой звуковой функции. Странный танец напоминал плавно скользящую по экрану синусоиду – вечный извилистый путь из бесконечности в никуда.

Мейт будто только этого и ждала. Наблюдавшая прежде за ритмично двигающимися в круге света тенями, девушка перевела взгляд на Ше-Киуно. Посмотрела так, будто давно уже задала ему вопрос, на который до сих пор не получила ответ. Ше-Киуно растерянно улыбнулся.

– Это не похоже на то, о чем ты говорил, – произнесла строгим голосом Мейт и как бы в подтверждение серьезности своего заявления стукнула по столу донышком пустой бутылки.

– О чем ты? – недоумевающе поднял бровь Ше-Киуно.

– Об этом, – девушка рукой – взмах короткий и резкий – указала себе за спину.

А что там было интересного? Танцевальный круг и ничего более.

– Пожалуй, Мейт права, уважаемый. – Ири прищурился – недоверчиво, а может быть, лукаво?

– Честно говоря, не пойму, о чем речь, – Ше-Киуно собирался было сопроводить свои слова извиняющейся улыбкой, но вовремя остановился. Он ничего не был должен этой странной парочке. Он ничего им не обещал. Он видит их первый раз в жизни. И, надо полагать, впредь их больше никогда не увидит. Так почему, спрашивается, он должен чувствовать себя виноватым?

– Уважаемый…

Демонстративная вежливость Ири начинала действовать Ше-Киуно на нервы. Достаточно в начале разговора один, ну в крайнем случае два раза обратиться к человеку «уважаемый», чтобы тем самым засвидетельствовать ему свое почтение. После этого считается вполне приличным обращаться к человеку просто по имени. Или Ше-Киуно не представился случайным знакомым?

Мейт презрительно фыркнула и схватила с подноса новую бутылку бальке. С чего бы вдруг? Не понравилась та подчеркнутая вежливость, с которой обращался к Ше-Киуно Ири, или то, что Ани не отвечал на вопросы? Ше-Киуно успел обратить внимание на недовольный взгляд, быстро брошенный Ири в сторону девушки. Та ничего не заметила – запрокинув голову, пила бальке из бутылки.

– Ты, уважаемый, – снова обратился к Ше-Киуно Ири, – пригласил нас сюда, чтобы посмотреть на танцующих. Ты уверял, что, глядя на них, можно представить, как выглядят призраки Ночи.

– Да?… – чтобы скрыть растерянность, Ше-Киуно двумя глотками допил брог-сим-сок, остававшийся в стакане, и вытер губы салфеткой.

Он и в самом деле давно уже подмечал сходство между кажущимися абсолютно хаотичными, не подчиняющимися никаким законам и правилам перемещениями темных фигур на подсвеченном снизу танцполе и тем, как, таясь в глубокой тени, крадутся вдоль стен следящие за ним призраки Ночи. Но никому, никому и никогда он об этом не рассказывал. В самом деле, он же не сумасшедший, Ани прекрасно понимает, что призраки Ночи – это всего лишь игра воображения. А потому и видят их лишь те, в чьей памяти сохранились воспоминания о том, как выглядят дома, улицы и идущие по ним люди при свете Дня. Ночью все становится другим. Отсюда и призраки. Сидят, притаившись во тьме, только и ждут момента, чтобы наброситься и вцепиться в глотку. Нигде и никогда нельзя терять бдительности. Если, конечно, хочешь дожить до рассвета. Нет, определенно призраки Ночи были не той темой, которую допустимо обсуждать с незнакомыми людьми. Слишком много неопределенности.

Ири оттолкнулся ногами от пола и вместе со стулом развернулся в сторону освещенного круга для танцев. Минуты две он наблюдал за танцующими, после чего вдохновенно изрек:

– Призраки Ночи – проклятие Кен-Ове! – и отсалютовал стаканом с бальке. Наверное, самому себе. – Я никогда не видел призрака Ночи, – доверительным тоном сообщил он Ше-Киуно.

– Поздравляю, – буркнул в ответ Ани.

– Говорят, призраков видят только те, кто родился Днем.

Ше-Киуно молча развел руками: ему нечего было сказать.

– Но это не значит, что у тех, кто родился Ночью, нет своих призраков. Они просто их не видят.

А это было уже интересное заявление!

– У тебя тоже есть свой призрак? – спросил Ири.

– Кончайте чепуху молоть! – громко, значительно громче, чем было необходимо, заявила Мейт. Чем обратила на себя внимание людей, сидевших за соседними столиками.

Ири сделал вид, что не услышал нервной реплики Мейт.

– В повседневной жизни он тебе не мешает, уважаемый? – задал он новый вопрос.

– Кто? – уточнил Ше-Киуно.

– Твой призрак.

– А кто тебе сказал, что он у меня есть?

– Ну как же… – Ири улыбнулся и покачал головой, вроде как призывая собеседника быть более откровенным. – Ты ведь пригласил нас сюда…

– Я пригласил вас сюда, чтобы показать, как танцуют студенты Государственной студии искусств, – кивок в сторону танцпола, язвительная усмешка на губах. – Ты сам-то не танцуешь?

– Я? – Ири растерянно посмотрел на Мейт.

– Он не танцует, – ответила девушка.

– А ты? – спросил у нее Ани.

– Мне все это давно уже надоело. – Презрительная гримаса и взмах рукой, сводящий к дурацкому определению «все» целый мир.

Дамочка стремилась показать свою независимость, но оборачивалось это демонстрацией собственной глупости.

– Тебя тоже преследуют призраки Ночи? – спросил Ше-Киуно.

– Вот еще! – тряхнула рыжей гривой Мейт. – У меня с головой все в порядке!

– Тогда зачем тебе схороник?

Девушка схватилась рукой за расстегнутый воротник.

Ше-Киуно довольно улыбнулся. Выходит, он угадал, на тонком белом шнурке, что приметил он на шее Мейт, висел именно схороник.

– Великолепно! – Ири сделал вид, что хлопает в ладоши. С выражением недоумения на лице. – Блестяще, уважаемый!

Ше-Киуно взял с подноса стакан с синим брог-сим-соком, сделал два больших глотка, поставил стакан перед собой и подхватил из розетки щепоть соленых шариков. Ани удалось перехватить инициативу, и теперь ему становилось интересно, как будут развиваться дальнейшие события.

Мейт двумя пальцами стянула на шее воротник рубашки и зло посмотрела на Ше-Киуно.

– Ты веришь, что схороник спасет тебя от призраков Ночи? – спросил Ше-Киуно, дабы удвоить свое преимущество.

Глаза Мейт недобро сузились, губы слились в тонкую полоску, похожую на сделанный одним взмахом бритвы идеальный разрез, крылья носа напряглись. Судя по всему, следовало ожидать эмоционального взрыва. Ше-Киуно даже странно стало, что она молчит, – чего ждать-то? Не иначе как музыкальной поддержки?

Не менее интересной оказалась и реакция Ири. Коротышка вначале дернулся в сторону Мейт, даже руку протянул, как будто собираясь остановить, предостеречь от резких высказываний, а если потребуется, то и рот заткнуть. Затем, уяснив, что здесь все тихо, по крайней мере до некоторых пор, снова повернулся к Ше-Киуно все с той же целлулоидной улыбкой, которую хотелось немедленно отодрать, скомкать и кинуть под стол.

– Это просто украшение. – Двумя указательными пальцами Ири нарисовал в воздухе круг, который, по-видимому, должен был изображать шнурок с подвешенным на нем схороником. – Ты, конечно, понимаешь, уважаемый? Женщины любят украшения. Ведь так? – Взгляд в сторону Мейт в надежде, что она хотя бы кивнет в знак согласия. – Покажи нам свой схороник, Мейт.

Ше-Киуно удивило то, что голос Ири, когда он обратился к своей подруге, не был умоляющим. Ири не просил, а приказывал. Он блестяще играл интонациями. Голос звучал почти так же, как всегда, лишь едва уловимые обертоны придавали ему повелительную окраску. И этого оказалось достаточно. Мейт медленно, как будто через силу, разжала пальцы, удерживающие воротник, подцепила указательным белый шнурок и потянула его вверх.

– Мне это неинтересно, – покачал головой Ше-Киуно.

Происходящее напоминало ему стриптиз, исполняемый не за деньги даже, а по принуждению. Противно.

Из-под воротника выскользнула прозрачная пластиковая капелька с золотистой искоркой внутри.

– Это подарок, – почти не разжимая губ, выдавила Мейт.

– Называется «Свет Завтрашнего Дня», – добавил Ири. – Правда, симпатично?

– Мило, – не стал спорить Ше-Киуно. – Однако у вашей спутницы имеется куда более интересное украшение.

– Ты об этом? – Ири небрежно скользнул пальцем по кольцу на шее Мейт. – Носить кольцо на шее… – Коротышка презрительно сморщил нос и весьма выразительно фыркнул. – На мой взгляд слишком уж экстравагантно.

– Понимал бы что, – прошипела в ответ девушка.

Ше-Киуно улыбнулся: того и гляди, дородная девица оттаскает своего худосочного кавалера за вихры. Хотя какие уж там вихры – жиденькие волосенки, едва-едва череп прикрывают.

– Шейные кольца носили наши предки еще до Первого великого затемнения. Причем не только женщины, но и мужчины. В последнее время, как я заметил, старинные украшения вновь входят в моду. Естественно, чем вещь древнее, тем выше она ценится. Появилась целая индустрия изготовления подделок, имитирующих старинные изделия. Некоторые выполнены столь искусно, что даже специалист не сразу может отличить их от настоящих.

– Мое кольцо подлинное, – с вызовом вскинула подбородок Мейт. – Оно досталось мне в наследство от бабки. А та получила его от своей матери. Это кольцо принадлежит нашей семье с незапамятных времен!

– Позволь мне усомниться хотя бы в последнем, – мягко улыбнулся Ше-Киуно. – Даже не взяв твое кольцо в руки, я вижу на нем знаки письменности Кен-Ино.

– Кен-Ино? – Мейт с независимым видом дернула плечом. – Наша семья испокон веков живет в Кен-Ове.

– Именно поэтому я и высказал сомнение в подлинности кольца.

Улыбка Ше-Киуно сделалась снисходительной. Не иначе как дамочка пыталась играть роль ин-прово – аристократки, кичащейся тем, что знает имена всех своих предков вплоть до Первого великого затемнения. Глупость несусветная. Не требовалось обладать глубокой проницательностью, чтобы понять, что девчонка даже имя своей бабки если и вспомнит, то с трудом и не с первого раза. А шейное кольцо скорее всего куплено на барахолке. Хотя, следует признать, на расстоянии оно выглядит вполне достойно. Все портят знаки письменности Кен-Ино. Изготовивший кольцо безвестный ремесленник не иначе как поддался соблазну украсить свое изделие красивыми и непонятными значками, найденными на страницах какого-нибудь исторического справочника. Вот только не подумал он о том, что настоящих шейных колец, изготовленных в Кен-Ино, сохранилось так мало, что стоят они баснословных денег, а все известные экземпляры, подлинность которых была подтверждена экспертами, давным-давно осели в частных коллекциях.

– Ты позволишь? – Ше-Киуно протянул руку. – Мне хотелось бы получше рассмотреть твое кольцо.

Рука Мейт потянулась было к кольцу и вдруг опустилась. Девушка быстро и, как показалось Ше-Киуно, немного испуганно посмотрела на Ири. Коротышка сделал ей едва заметный знак глазами. Мейт расстегнула кольцо и протянула его Ше-Киуно:

– Прошу.

Ани отставил в сторону недопитый стакан и положил кольцо перед собой. Затем он вместе со стулом пододвинулся поближе к столу, поерзал, устраиваясь поудобнее, и аккуратно взял кольцо с двух сторон. Вес кольца вполне соответствовал материалу, из которого оно было сделано. А мастера Ани, однако, недооценил – он не просто воспроизвел на кольце знаки письменности Кен-Ино, а скопировал надпись, имевшуюся на одном из подлинных колец. Для этого нужно было как минимум заглянуть в каталог. Даже с учетом того, что это подделка, вещица не из самых дешевых и куплена явно не на распродаже.

– Кольцо сделано из сплава на основе меди и олова, именуемого кейтау. Должен вас разочаровать, – насмешливо глянул он на Мейт, – кольцо мужское. На языке Кен-Ино на нем написано: «Благословен позволивший избежать мне пучины морской». Это фрагмент молитвы, которую древние возносили Эл-Кайату – богу морей. Кольцо принадлежало моряку или рыбаку – человеку, постоянно рисковавшему утонуть. Это тоже своего рода схороник, который ты, уважаемая Мейт, – Ше-Киуно даже и не подумал скрыть сарказм, – можешь носить на шее вместо кусочка пластика.

– Современные схороники впитали тепло и мудрость слов Ше-Шеола. – В словах Ири прозвучал упрек, хотя на первый взгляд он просто сообщил определенную информацию.

Ше-Киуно сделал отстраняющий жест рукой: мол, это меня не касается, в теологию я не лезу, занимаюсь только антиквариатом, а потому любой предмет рассматривается мною исключительно с точки зрения его эстетических достоинств.

– Это подделка? – спросила Мейт.

– Именно так. – Ше-Киуно вернул девушке кольцо. – Тем не менее вещь сделана умело и со вкусом. Можешь носить кольцо, не стесняясь. На то, что оно мужское, никто не обратит внимания.

Мейт приняла украшение из рук Ани, тряхнув головой, расправила роскошные волосы цвета отливающей красным меди и застегнула на шее кольцо. Ше-Киуно ожидал со стороны девушки хоть какой-то реакции в ответ на то, что ее ложь оказалась разоблачена, но Мейт не произнесла ни слова. Как будто ничего и не произошло. Можно было подумать, дамочка сама предложила Ше-Киуно оценить ее шейное кольцо и к тому же осталась довольна результатами экспертизы. Однако, надевая кольцо, Мейт посмотрела на Ири. Когда взгляды девушки и сопровождавшего ее коротышки встретились, лица обоих сосредоточенно напряглись. Глядя на них, Ше-Киуно подумал, что, наверное, они оба хотят задать друг другу один и тот же вопрос, но почему-то не решаются сделать это. Боятся быть услышанными?

– Ты превосходно разбираешься в украшениях, уважаемый, – подобострастно отметил Ири.

– Не в украшениях, а в антиквариате, – поправил его Ше-Киуно, сделав глоток из стакана.

Спиртное Ани употреблял редко. Обычную его норму составляла бутылка бальке или стакан брог-сим-сока. Однако сейчас он допивал уже второй стакан коктейля. И эффект воздействия алкоголя ощущался: в голове образовалась приятная легкость, а слова как будто сами складывались в требуемые фразы и легко слетали с языка. Второй стакан – из тех, что Ше-Киуно помнил. И – казалось ему это или на самом деле так и было – второй коктейль быстрее ударял в голову.

– Это моя специальность, – добавил Ше-Киуно, отставив в сторону пустой стакан.

Мейт и Ири вновь быстро переглянулись. Что у них за привычка такая – общаться друг с другом на невербальном уровне? Ше-Киуно захотелось помахать рукой: эй, ребята, я тут! Но вместо этого он почему-то вдруг потянулся за новым стаканом с брог-сим-соком. Этот был красноватого цвета, с запахом цветущей майвы – Ани как-то раз попал в публичную оранжерею в период цветения. Ше-Киуно сделал глоток и блаженно зажмурился. Начинались грезы наяву. Приятные грезы. Если Ше-Киуно было хорошо, он обязательно возвращался мысленно в тот день, когда вместе с отцом поднялся на крышу дома, чтобы увидеть последний луч заходящего солнца. Ани тогда было шесть лет, и он уже считал себя взрослым мальчиком, но отец все равно взял его на руки. Смотри, сынок, солнце заходит. Но оно ведь снова взойдет? Правда, папа? Конечно, сынок. Только произойдет это через тридцать семь больших циклов. Это очень долгий срок. Но ты еще молод и непременно увидишь рассвет. Запомни, сын, что бы ни случилось, ты должен дожить до рассвета. Ты обещаешь мне, что доживешь? Да, отец…

Должно быть, Ше-Киуно здорово захмелел, потому что вновь взорвавшиеся танцевальным ритмом динамики даже не напугали его, а лишь порвали канву воспоминаний. Улыбаясь уже не саркастически, а исключительно дружелюбно, Ани посмотрел на своих новых знакомых. Милые люди, они о чем-то быстро переговаривались между собой, время от времени настороженно поглядывая на Ше-Киуно. Странно даже, неужели они видят в нем недруга? Да нет, быть того не может! Просто заметили, что Ани замечтался, и не хотят ему мешать.

– Оу! – окликнул друзей Ше-Киуно.

Но, должно быть, недостаточно громко – никто не обратил внимания.

Танцевальный круг, заполненный двигающимися в едином ритме людьми, разбрасывал по сторонам разноцветные вспышки яркого света. Пляшущие по стенам тени танцующих и в самом деле здорово смахивали на призраков Ночи. И кто этого не замечал, тот круглый дурак. Да! Так сказал он, Ани Ше-Киуно! И все должны прислушаться к его мнению. Эй, вы, те, у кого нет своего призрака! Смотрите на стены и выбирайте того, кто проводит вас сегодня домой!

– Он… ушел…

– …каста… развод…

– Комо…

– Что?

– Комо… на… теоретически!

– …не слышу!

– Я помню… сейча… Посмотри, насколько…

– …тоже могу умничать… того?

– … каста…

– Не верю!

– Да?… А что… если?…

– На… вопрос… Ты и только ты!

– …сама…

– Посмотри… не выход.

Ше-Киуно слышал только обрывки фраз, которыми обменивались Ири и Мейт. Он не мог понять, о чем они говорят, и ему становилось скучно. Ани снова взялся за стакан.

– Уважаемый!…

– Да? – Ше-Киуно с готовностью посмотрел на Ири.

– …торговец антиквариатом?

Музыка заглушила первую часть вопроса, но на этот раз Ше-Киуно понял, о чем идет речь.

– Нет! – покачал головой Ани. – Я эксперт!

– А что я тебе говорил? – посмотрел на подругу Ири. -…!

– Не верь… когда!… – просто с отчаянием каким-то затрясла головой Мейт. -…легко придумать.

– …настоящим… Каста!…

Какая еще каста? – непонимающе сдвинул брови Ше-Киуно. О чем они толкуют?

– Эй, послушайте! – Ани трижды звонко хлопнул в ладоши. – Послушайте, что я вам скажу!

Ири тут же уставился на Ше-Киуно. Странный у него был взгляд – как будто парень не узнавал того, кто сидит перед ним. Старается и никак не может вспомнить.

– …какой-то вздор!

Мейт схватила Ири за локоть. Коротышка развернулся столь резко, что Ше-Киуно испугался, не влепит ли он девице увесистую оплеуху. Но Ири только проорал в лицо Мейт:

– Слушай! – и схватил початую бутылку бальке со стола.

Но пить не стал, только стукнул донышком по столу, чтобы использовать бутылку, как опору для руки.

– Мы слушаем… уважаемый!

Но Ше-Киуно уже забыл, что собирался сказать.

– Я многое могу вам рассказать, – глупо улыбнулся он. – Я знаю такое…

На этом Ани запнулся. Не найдя нужных слов для того, чтобы описать всю полноту своих знаний, он широким взмахом руки нарисовал в воздухе невидимую полусферу – почему-то он решил, что это должно все объяснить.

– Ну как? – спросил он сначала у Ири, а затем еще раз повторил: – Ну, как? – обращаясь к Мейт.

И тот и другой смотрели на Ше-Киуно так, будто не расслышали его слов. Или не поняли, что он хотел сказать.

Ше-Киуно наклонил голову и с досадой потер пальцами виски. Ну как им объяснить, что?…

Что?

Собственно, что он пытается им объяснить?

Или же вопрос следует поставить иначе – зачем?

Что он вообще здесь делает?

Какого Хоп-Стаха он смотрит на пляшущие по стенам тени, если у него есть свои призраки!

– Ири! Ири! Попроси кого-нибудь, чтобы музыку сделали потише!

Ири не двигается с места. Сидит, тупо глядя на стену. Что, собственным призраком решил обзавестись?

– А знаешь, уважаемый, пожалуй, ты прав. – Ири говорит негромко, а музыка по-прежнему сотрясает все вокруг, делая воздух осязаемым. Но Ше-Киуно почему-то отчетливо слышит каждое слово. – Тени и в самом деле похожи на призраков Ночи.

Ири посмотрел на Ше-Киуно и заговорщицки подмигнул ему.

Именно этого ему и не стоило делать. Ше-Киуно тотчас же почудился в словах Ири подвох.

– Тебе-то откуда знать? – недовольно проскрипел Ани. – Ты ведь родился Ночью. Ты не видишь призраков.

– Я могу их себе представить. – Ири провел перед лицом рукой с открытой ладонью. – Тем более что…

Конец фразы Ше-Киуно не расслышал.

– Что?

– Расскажи мне о своем призраке.

– Ха!…

– Почему бы?…

– Ты спятил!

Он что, уже успел надраться? Или действительно не понимает, что существуют вещи, о которых не то чтобы нельзя говорить, а невозможно рассказать? Интересно, смог бы кто-нибудь пересказать свой ночной кошмар так, чтобы страшно стало тем, кто станет слушать? В кошмаре ведь главное – не сюжет, не действующие лица и даже не элементы ужаса, а сама удушающая атмосфера беспричинного страха, похожая на облепившую тело скользкую холодную оболочку, которую невозможно содрать. Да и много ли найдется охотников прилюдно выворачивать наизнанку душу?

– Не задохнись! – почему-то именно такое предупреждение показалось Ше-Киуно наиболее уместным в данной ситуации.

Может быть, потому, что в зале и в самом деле сделалось душно?

– Я о кольце…

– Что? – наклонившись, переспросил Ше-Киуно.

– Шейное кольцо! – Ири двумя пальцами указал на обруч, охватывающий шею Мейт.

– Не понимаю! – покачал головой Ше-Киуно.

– Я хочу показать… несколько предметов……оттуда!

– Тоже имитации?

– …трудно понять. Но если…

– Где они?

– …дома!

– Где это? Территориально?

– …парк, за ним поворот!…

– Где?

– Хватит! – стукнула ладонью по столу Мейт. – Я все про тебя знаю! Ты!… – Широкий взмах руки. – Отошел!…

Слов было почти не разобрать, но взгляд рыжеволосой, ее вздернутый подбородок, раздутые ноздри, выпяченная нижняя губа, вся ее фигура, все тело, как будто вдруг вобравшее в себя потоки наполняющей зал энергии, были красноречивее любых слов. Ут-Стамп – дух мщения в облике женщины, ни дать ни взять! Для полноты картины не хватало разве что копны всклокоченных волос, среди которых извиваются змеи.

Ше-Киуно даже растерялся от неожиданности. Не иначе как она его с кем-то перепутала. Или это все тени, прикинувшиеся призраками? Эти кому хочешь голову заморочат!

– Прекрати! – прикрикнул на рыжую Ири. И тут же снова обратился к Ше-Киуно: – Она не то имела в виду, уваж…

– Я вообще не понял, что она имела в виду, – пожал плечами Ани.

– Я помню тебя!…

– Заткнись! – Ири дернул Мейт за локоть с такой силой, что та едва со стула не слетела.

Чтобы сохранить равновесие, рыжая взмахнула рукой.

– Ловец!…

– О чем ты?

– Предлагаю тост!

Ири вскинул руку со стаканом, не заметив, что стакан пуст. Ше-Киуно качнул головой из стороны в сторону – ничего не понимаю! – и взял стакан с брог-сим-соком.

– Тост! – Ири насильно всунул в руку Мейт бутылку бальке.

И задумался. Видно, импровизированный тост еще не родился.

Тишина. Движение теней по стене приостановилось.

– За случай! – бутылкой отсалютовала умолкшему динамику рыжая Мейт.

– Отлично сказано! – с чрезмерным энтузиазмом поддержал ее Ири. – За случай, который свел нас вместе!

Только сейчас он обратил внимание на то, что держит в руке пустой стакан, и поспешил наполнить его бальке.

Ше-Киуно молча кивнул и сделал глоток из своего стакана.

Запрокинув голову, Мейт взахлеб глотала бальке из горлышка.

Стук – донышко наполовину опустевшей бутылки ударило по столу.

Мейт сумрачно посмотрела на Ири.

– Спроси у него, – процедила она сквозь зубы. – Спроси, или я сама это сделаю.

– Хорошо, хорошо, – судорожно улыбнулся Ири.

Ше-Киуно сосредоточенно наморщил лоб – хотелось все же понять, что происходит.

– У вас какие-то проблемы?

– Нет-нет, – поспешно заверил его Ири.

– Так в чем же дело?

Ше-Киуно смотрел на девушку. Мейт смотрела на него. И молчала, хотя вопрос был адресован именно ей.

– Мы с Мейт поспорили о твоей профессии, уважаемый, – сказал Ири и улыбнулся заискивающе.

– Я же сказал, что занимаюсь антиквариатом, – ответил Ше-Киуно, не отводя взгляда от вытянутого лица Мейт.

– Ага. – Рыжая подняла полупустую бутылку и посмотрела на Ани сквозь коричневатое стекло.

– А прежде ты ничем другим не занимался?

– Почему тебя это интересует? – перевел взгляд на коротышку Ше-Киуно.

Взгляд парня дернулся из стороны в сторону, скользнул по стене и остановился на углу стола, где полировка была чуть-чуть сколота.

– Быть может, мы раньше где-то встречались… – Ири замялся, явно не зная, что еще сказать.

Ше-Киуно стало даже малость жаль его: в дурацком положении оказался мужичонка. Рыжая требовала от него чего-то, что он явно не желал делать, и бедолаге приходилось юлить, изворачиваться и лгать. Ну, может быть, не лгать, а не говорить всей правды, что тоже не всегда просто и почти всегда противно. Бедный Ири, что с тобой сделала баба!

– Нет, – уверенно произнес Ше-Киуно. – Никогда прежде мы не встречались. Ни в этой жизни, ни в прошлой.

– Ну, раз так…

– А что ты можешь сказать о болезни Ше-Варко? – перебив приятеля, спросила Мейт.

Должно быть, это был тот самый вопрос, задать который по сценарию следовало Ири. Однако коротышка так и не решился сделать это.

В один момент хмель вылетел из головы Ше-Киуно.

Итак…

Какие могут быть варианты?

Самый скверный – этой парочке известно, что у Ани Ше-Киуно синдром Ше-Варко. Откуда – другой вопрос, ответ на который сейчас искать не время. Что они хотят? Собираются шантажировать? Будут требовать денег, угрожая сдать са-туратам? О, Нукус, а он еще как дурак заливал им про то, что работает экспертом по антиквариату! Теперь они, должно быть, уверены, что у него денег невпроворот. Так нет же у него денег! Во всяком случае, таких, чтобы раз и навсегда откупиться от шантажистов. И ведь не поверят они теперь, если Ани попытается объяснить, что в редких и диковинных вещицах он на самом деле разбирается неплохо, но денег ему за это никто не платит – есть такое понятие, как хобби.

– Ну, вообще-то медицина не моя специальность. – Ше-Киуно медленно поднял руку и согнутым пальцем почесал за ухом. – Но кое-что о болезни Ше-Варко я читал. Что конкретно вас интересует?

Вот так, холодно и слегка отстраненно. Пусть подумают, не ошиблись ли?

Возникла пауза. Мейт пристально глядела на Ше-Киуно. Ири сосредоточенно закусил губу и напряженно ждал того, что должно произойти.

Сработало – значит, наверняка этой парочке ничего не известно. Но подозрения по поводу Ше-Киуно у них все же имелись. Серьезные подозрения, раз уж решили действовать вот так, напрямую.

Первым не выдержал Ири. Усмехнувшись натянуто, он слегка развел руками, как будто хотел извиниться перед Ше-Киуно за несдержанность своей спутницы.

– Мейт не имела в виду ничего дурного, уважаемый.

– Я понимаю, – согласился Ше-Киуно, чем вновь поверг собеседников в недоумение.

Ири положил руку на стол и слегка наклонился, как будто отгораживая своим тщедушным тельцем Ше-Киуно от всех, кто находился в зале.

– Ты знаешь, сейчас ведь много говорят о болезни Ше-Варко, – начал он, слегка понизив голос, благо негромкая музыка позволяла говорить, не напрягая голосовых связок. – Много разного говорят.

– Это нормальное явление, – ответил Ше-Киуно.

– Разве?

– Такое случалось и прежде. Например, во время Пятого затемнения в стране свирепствовала так называемая черная сыпь. Только по официальным данным от этой болезни умер каждый пятый житель Кен-Ове.

– Черная сыпь была обычным инфекционным заболеванием. Причиной массовой гибели людей послужило то, что отдельные случаи заболевания, с которым прежде медики не встречались, быстро переросли в эпидемию. Как только была создана эффективная вакцина, эпидемия черной сыпи пошла на убыль.

Ше-Киуно лукаво прищурился. Разговор уже не касался лично его, а приобрел форму обсуждения общей проблемы, которая, кстати, была Ше-Киуно если и не совсем близка, то уж, во всяком случае, понятна.

– А откуда, по-твоему, могло появиться неизвестное прежде заболевание?

– Ну-у-у, – Ири явно тянул с ответом. – По версии Патерната культа Ше-Шеола черная сыпь была божьим проклятием.

– По поводу болезни Ше-Варко Патернат, полагаю, говорит то же самое, – саркастически усмехнулся Ше-Киуно.

– Не совсем, – поднял указательный палец Ири. – Если черная сыпь была проклятием, то болезнь Ше-Варко – это испытание для людей.

– Признаться, я не силен в теологии, – скривился, как от прокисшего бальке, Ше-Киуно. – По мне так разницы никакой.

– Черная сыпь стала проклятием, то есть карой для людей за то, что они отказывались признать своим единственным богом Ше-Шеола.

– Разве во время Пятого затемнения культ Ше-Шеола уже существовал?

– Нет, – качнул головой Ири. – Отсюда и проклятие в виде черной сыпи.

– Как можно наказывать человека за преступление, которого он не совершал?

– Порой превентивные меры оказываются весьма эффективными.

Ири улыбался, не потому, что считал сказанное удачной остротой, а потому, что был рад поделиться с другим сокровенным знанием, за которым стояла вековая мудрость нетрадиционного поиска причин и следствий, активно практикуемого последователями монотеистических вероучений. В несколько упрощенной форме смысл данной практики сводился к тому, что на любой вопрос давался ответ, который по определению не мог оказаться ошибочным: бог знает, что делает. При этом, естественно, подразумевалось, что контраргументов на подобное заявление нет и быть не может.

– Твое замечание относится только к Ше-Шеолу? – с серьезным видом поинтересовался Ше-Киуно. – Или же его можно распространить и на государственную власть?

– Только в том случае, если власть выступает от имени Ше-Шеола, – не заметив подвоха, тут же, на автомате выдал дежурную фразу из цитатника Ири.

– У нас светское государство, – напомнил Ше-Киуно.

– Именно поэтому мы и имеем то, что имеем, – загадочно улыбнулся Ири.

– Что именно? – не понял Ше-Киуно. – Если ты о власти…

– Я о болезни Ше-Варко, – перебил, не дослушав, Ири. Но после вежливо добавил: – Уважаемый.

– Хочешь сказать, что свято верующие в Ше-Шеола не подвержены заболеванию?

– Истинно верующие, – поправил Ири. – Наша беда в том, что истинно верующих не так много даже среди высших иерархов Патерната культа Ше-Шеола. Что уж говорить о тех, кто называет себя верующим только ради того, чтобы сделать карьеру.

– Я все еще не могу уловить, как это связано с болезнью Ше-Варко? – покачал головой Ше-Киуно.

Беседа приобретала все более интересный оборот, и Ше-Киуно торопился, боясь, что снова грянет музыка и разговор превратится в перебрасывание полубессмысленными обрывками фраз.

Ири прикусил краешек верхней губы и посмотрел на Ше-Киуно так, словно пытался определить, сумеет ли Ани понять то, что он собирается сказать, после чего медленно, можно даже сказать – многозначительно, изрек:

– Болезнь прекратится лишь тогда, когда будет покончено с призраками Ночи.

Для Ше-Киуно слова Ири не стали откровением. Ему и прежде приходилось слышать подобное.

– Я знаю, существует теория, опровергающая инфекционную природу болезни Ше-Варко. Отдельные инфекционисты высказывали в свое время мнение, что вирусное заражение больного с синдромом Ше-Варко является вторичным. Начинается же болезнь с трудно диагностируемых сбоев в работе иммунной системы, причиной каковых является ряд изменений на биохимическом уровне, происходящих в организме человека Ночью, поскольку человек не приспособлен к жизни во тьме. В соответствии с этой теорией с наступлением нового Дня болезнь Ше-Варко исчезнет сама собой. Что ж, поживем – увидим, – улыбнулся Ани. – Не так уж долго осталось ждать.

– Вот только те, кого забрали ловцы, рассвет уже не увидят, – сказала Мейт.

Ше-Киуно казалось, что девушка не очень внимательно прислушивается к их с Ири разговору. Ее больше интересовала последняя непочатая бутылка бальке, остававшаяся на столе, и, выдав свою реплику, Мейт все-таки взялась за нее.

– Ну, если верить рассказам о станциях дезинфекции…

Намеренно не закончив фразу, Ше-Киуно сделал жест рукой, который должен был дать понять, что сам он в эти истории не верит.

– Поэтому в ход идут превентивные меры. – Не усмехнувшись даже, а оскалившись, Мейт отсалютовала бутылкой и припала к горлышку. Сделав три больших глотка, она отлепилась от бутылки и посмотрела на Ше-Киуно. – Ловцы уничтожают больных с синдромом Ше-Варко, а святоши дают им отпущение грехов. Чтобы, когда наступит День, совесть не грызла.

Ше-Киуно постучал ногтями по краешку стола. Не задумчиво и не растерянно – просто чтобы выдержать паузу. Мейт с присущим молодости максимализмом, должно быть, думает, что сделала серьезное политическое заявление. Знала бы она, скольким людям до нее приходили в голову подобные мысли.

– Неизлечимая болезнь с неясной этиологией – этого достаточно для того, чтобы в обществе возникли панические настроения, – глядя на свои длинные пальцы, размеренно произнес Ше-Киуно.

– Болезнь – это не повод для того, чтобы убивать людей!

– Мейт!

Ири рывком вскочил на ноги и замер в странном положении неустойчивого равновесия, опираясь на согнутые в пальцах кисти рук. Еще немного, и руки сжались бы в кулаки. Чего ему не хватало? Ясно было, что своевольство рыжей выводило Ири из себя, и тем не менее он не позволял себе больше, чем порой прикрикнуть на нее, да и то сразу же пытался обратить все в шутку. Вот и сейчас.

– Уважаемый, – с вымученной улыбкой, свернувшей тонкие губы в подобие бантика, завязанного неуверенными детскими пальчиками, обратился он к Ше-Киуно.

Ани поднял руку, давая понять, что объяснений ему не требуется.

– Среди моих знакомых нет ловцов, – начал Ани.

– Неужели? – тут же перебила его Мейт, причем с таким ехидством, что можно было подумать, она уверена в обратном – в том, что все знакомые Ани денно и нощно ведут активные поиски варков.

– Тебя это удивляет? – спросил Ше-Киуно.

– В какой-то мере. – Лицо Мейт сделалось похожим на подгнивший, с морщинистой кожицей плод каскара. – Угостишь еще бальке? – в довольно развязной манере обратилась она к Ше-Киуно, поставив на стол пустую бутылку.

Ани показалось, что рыжая намеренно старается зацепить его, спровоцировать на ответную грубость, поэтому он только отрицательно качнул головой.

– Жалко, да?

– На! – Ири поспешно выдернул из кармана помятый, затертый на углах кошелек и сунул девушке в руку две десятирабуновые купюры. – Сходи купи себе бальке.

Презрительно скривившись, Мейт махнула зажатыми меж пальцами купюрами перед носом Ири.

– Смеешься?

– Держи. – Ири дал ей еще десять рабунов. – Хватит на пару бутылок.

Мейт медленно поднялась из-за стола, бросила сочащийся презрением взгляд на Ше-Киуно, тремя быстрыми взмахами руки растрепала волосы на голове Ири и, пританцовывая в такт медленной музыке, пошла к бару. Ше-Киуно невольно проводил взглядом рыжеволосую подружку Ири – задница была отменная.

– Ты должен извинить ее, уважаемый. – Ири положил руку на стол так, словно хотел кончиками пальцев дотянуться до локтя Ше-Киуно.

Ани перевел взгляд с медленно уплывающих вдаль роскошных ягодиц Мейт на скукоженную физиономию ее приятеля.

– Что?

Ири глянул в ту сторону, куда только что был нацелен взгляд Ше-Киуно, но, судя по выражению недоумения, всерьез и надолго обосновавшемуся на его лице, так и не понял, что же привлекло внимание собеседника.

– Все дело в том, – заговорил Ири, суетливо постукивая пальцами по крышке стола, – что не так давно Мейт вступила в общественную организацию «Молодые радикалы».

И бросил хитрый взгляд искоса на Ше-Киуно.

Ани усмехнулся про себя: девять против одного, что организацию «Молодые радикалы» мелкий Ири только что придумал. Вопрос только – зачем? Пытается таким способом прикрыть свою подружку? Так ведь Ше-Киуно не предъявляет ей никаких претензий. Да и при всей своей суетливости не похож Ири на человека, легко теряющегося в непредвиденной ситуации.

– Это не те, что борются за гражданские права трансвеститов? – решил поддержать игру Ше-Киуно.

Нужно же было посмотреть, куда она заведет Ири?

– Ну… – коротышка замялся. Задумался, стоит ли связывать свою подружку с трансвеститами? Должно быть, придумав «Молодых радикалов», он не предполагал, что такая организация в действительности существует. Вопрос Ше-Киуно поставил его в крайне щекотливое положение. – Да, – кивнул быстро Ири и решительно вскинул срезанный подбородок. – Я лично не считаю, что трансвеститов следует наделять всеми правами нормальных… Я хотел сказать, всех прочих граждан… И тем не менее…

Ше-Киуно было абсолютно безразлично, что думает о трансвеститах Ири.

– А она сама не из этих? – Ани взглядом указал туда, где скрылась в толпе Мейт.

Ири машинально повернул голову в указанном направлении.

– Кто?

– Мейт.

– Мейт?…

Чтобы скрыть улыбку, Ше-Киуно поднял руку и провел указательным пальцем по колючей щетине на верхней губе – разговор протекал так, будто его, как и прежде, глушила ревущая на пределе музыка.

– Я спрашиваю про Мейт, – медленно, тщательно артикулируя слова, произнес Ани. Ири в ответ кивнул, но Ше-Киуно все же для верности уточнил: – Про то рыжеволосое существо с великолепными формами, что сидело с нами за одним столом, – он указал на пустой стул, – и не так давно, слупив с тебя деньги, отправилось за дополнительной порцией бальке. – Ири еще раз кивнул. – Оно трансвестит?

– Нет! – протестующе взмахнул обеими руками одновременно Ири. – Нет!… Как только ты мог такое подумать?… – Руки мужичонки разлетелись в стороны, да так резко, что правая едва не смахнула со стола пустую бутылку. – Разве я пришел бы в бар с трансвеститом!…

Ше-Киуно с безразличным видом дернул плечом: мол, мне-то почем знать?

– Нет! – Ири взмахнул было снова руками, но решил, что этот жест уже исчерпал всю заложенную в нем убедительность, и, не придумав ничего лучшего, затряс головой. При этом он слегка подался вперед и наклонил голову, так что у человека, наблюдавшего за всем происходящим со стороны, могло сложиться впечатление, будто коротышка вознамерился боднуть собеседника в живот. – Абсурд полнейший!… Я! – Ири выпрямился, резко ударил себя раскрытыми ладонями в грудь. – И какие-то трансвеститы! – Взмах левой рукой через плечо – жест настолько выразительный, что можно было подумать, за спиной у него зал полон презренных извращенцев. – Что ты такое говоришь, уважаемый!…

– Я вообще молчу, – спокойно ответил Ше-Киуно.

– Ну да. – Взгляд Ири растерянно скользнул по столу. – А я что говорю?… – Пальцы поднялись и разом ударили по столу. – Все верно…

Углядев на столе недопитый стакан с брог-сим-соком, коротышка схватил его и осушил двумя большими глотками. Ше-Киуно уж не стал указывать Ири на то, что это не его стакан. Он только спросил:

– А ловцы тут при чем?

– Ловцы?… – Ири растерянно хлопнул глазами. И тут же ударил себя двумя пальцами по виску. – А, ловцы! – Вспомнил. – Речь, собственно, шла не о ловцах, а о варках.

Ше-Киуно позволил себе усомниться в предложенной ему версии последних событий:

– Мейт говорила именно о ловцах.

– Да, – поспешно кивнул Ири. – Но думала она в этот момент о варках. На последнем отчетном собрании «Молодые радикалы» пришли к выводу, что дела с гражданскими правами трансвеститов в Кен-Ове обстоят не так уж плохо, поэтому они решили переключиться на борьбу за права больных с синдромом Ше-Варко. Ловцы же для них – это персонификация того зла, что, по мнению «Молодых радикалов», причиняет варкам государство.

– Ловцы не являются государственными служащими.

– Конечно, нет, – согласился Ири. – Но согласись, уважаемый, едва только разговор заходит о варках и их незавидной судьбе, как тут же поминают недобрым чаще словом и ловцов. – Ири выдержал паузу и, деликатно понизив голос, добавил: – Надеюсь, тебя это не задевает?

– А почему это должно меня задевать? – вполне искренне удивился Ше-Киуно.

– Ну, не знаю. – Озабоченный взгляд Ири тут же прыгнул в сторону, на искусственную лиану. – Некоторые не любят обсуждать подобные темы с малознакомыми людьми.

– Я тоже не люблю. – Ше-Киуно взял из розетки пару соленых шариков, внимательно посмотрел на них и кинул один в рот. Раскусил. Ничего, вполне съедобно. – Чтобы подвести итог нашей беседе, скажу, что не восхищен тем, что приходится делать ловцам, но не могу и осуждать их за это. Они выполняют ту работу, с которой не способны справиться властные структуры.

– Но варки… – попытался было вставить Ири.

– Речь идет не о варках, – жестко перебил его Ше-Киуно, так что коротышка невольно втянул голову в плечи. – Если государство решило, что варков следует изолировать, то оспаривать это так же бессмысленно, как протестовать против того, что идет дождь. Государственная власть – это та же стихия, действия которой почти невозможно предсказать. Все, что нам остается, – это научиться выживать в условиях стихийного бедствия. – Ани посмотрел на второй соленый шарик, оставшийся у него в пальцах, и тоже кинул его в рот. – Вот и все.

Он вытер пальцы о салфетку и приготовился встать. Ири и его запропастившаяся куда-то рыжеволосая подружка были ему более неинтересны. Ше-Киуно так и не понял, чего они хотели от него добиться, но тянуть и далее бессмысленный разговор у Ани не осталось ни малейшего желания.

Остановило его то, что с улицы стал доноситься какой-то странный, все нарастающий шум. Почти одновременно с этим в бар с улицы вбежали человек пять или шесть. Вид у них был даже не растерянный, а полностью потерянный. Казалось, они не понимали, где оказались и что происходит вокруг. Светлый плащ одной из девушек был перемазан большими бурыми пятнами, отвратительными даже на вид. Лишь один из вбежавших с улицы – мужчина циклов тридцати – сохранял самообладание, хотя и он как-то странно крутил головой из стороны в сторону. Мужчина что-то закричал и замахал руками, указывая то на дверь, ведущую на улицу, то на потолок. Те, кто находился поблизости и мог разобрать, что он кричит, тотчас же сорвались со своих мест и кинулись вон из зала. За ними последовали другие. Кто-то наконец догадался выключить музыку.

– О, Нункуса! – срывающимся голосом орал мужчина, своим внезапным появлением прервавший всеобщее веселье. – Гляньте!… Только гляньте, что там творится!… Ма-ше тахонас!…

В наступившей тишине шум, доносившийся с улицы, сделался отчетливым и ясным. Звук был такой, будто множество детей собрались вокруг огромной лужи грязи и наперебой колотили прутьями по ее вязкой поверхности.

Не говоря ни слова, Ше-Киуно поднялся со стула и быстрым шагом направился к выходу.

– Уважаемый! – окликнул его Ири.

Ше-Киуно не обернулся.

Протолкнувшись меж столпившихся у стеклянных дверей людей, Ани оказался под расписанной квадратами широкой маркизой. Что-то било сверху по туго натянутому полотну. Не так чтобы очень сильно, но удары были слишком увесистыми и плотными не только для дождя, но даже для крупного града.

– Вот и дождались, – как-то совсем уж безрадостно, ни к кому не обращаясь, произнес высокий молодой человек, стоявший перед Ше-Киуно и спиной закрывавший Ани обзор.

– Что там? – спросил Ше-Киуно, пытаясь заглянуть парню через плечо.

Парень повернул голову и одним глазом посмотрел на Ше-Киуно.

– Это смотря с какой стороны глянуть. – Парень посторонился, давая Ани возможность пройти к самому краю прикрытого сверху маркизой участка тротуара.

– Ма-ше тахонас! – не смог удержаться от крепкого словца Ше-Киуно.

– Вот-вот, – поддержал его стоявший рядом парень. – И я о том же.

Тротуар, проезжая часть, стоявшие у обочины автомобили – все было завалено дризами. И не мелочью какой, а здоровенными дризами, размером с ладонь, а то и поболее, – зелеными, пупырчатыми, с плоскими мордами и длинными перепончатыми лапами. Трудно было вообразить что-то более противоестественное, чем холоднокровные болотные твари на мостовой большого города. Причем не одна, не две, а тысячи, десятки тысяч дриз устилали мостовую шевелящимся ковром. Большинство дриз были расплющены о мостовую. Они лежали, раскинув в стороны перепончатые лапки, как на картинке из старой книжки по физиологии, – сколько открытий в области естествознания было в свое время сделано благодаря этим безответным тварям, распятым на миниатюрных операционных столиках, – и синеватые внутренности их, тоже, как на картинках, вываливались из лопнувших брюшек. Некоторые были еще живы и вяло перебирали лапами, пытаясь выбраться из-под навалившихся на них трупов. А с темного беззвездного неба продолжали падать все новые и новые дризы.

Одна дриза упала на спину всего в шаге от носка ботинка Ше-Киуно. Судорожно дернув задними лапами, дриза с трудом перевалилась на брюшко. Передние лапы скользкой болотной твари были широко расставлены, безгубый рот приоткрыт, а выкаченные глаза глядели на Ше-Киуно, – да, именно на него, выделив его из плотной толпы людей под маркизой, – с немым упреком.

Сколько это продолжалось, Ше-Киуно не помнил. Он стоял и смотрел в глаза толстой дризе, неподвижно замершей на расплющенном трупе своего сородича. До тех пор, пока дризы не перестали сыпаться на землю из прохудившегося мешка небесного странника Пи-Риеля. И за все это время в голове у Ше-Киуно не родилось ни единой мысли. Это было так замечательно, что Ани не находил слов для описания странного состояния, объявшего не только его разум, но и тело. Казалось, достаточно было слегка оттолкнуться носками от тротуара для того, чтобы воспарить. Да, конечно, вначале нужно было сделать шаг, чтобы не упереться головой в клетчатую маркизу.

И Ше-Киуно шагнул вперед.

Ему пришлось взмахнуть руками, чтобы сохранить равновесие на сделавшемся вдруг очень неровным, да к тому же еще и скользком тротуаре.

– В своей третьей проповеди Ше-Шеол сказал: «Сначала пройдет дождь из дриз, а после падет тьма«.

Ше-Киуно обернулся и встретился взглядом с высоким широкоплечим парнем, уступившим ему место у края заваленного дризами тротуара.

– Он все перепутал, – сказал Ани.

– И я о том же, – улыбнулся парень в ответ.

Ше-Киуно махнул парню рукой – мол, мы-то с тобой понимаем, в чем тут дело, – и по расплющенным, а где-то еще живым дризам зашагал прочь от сгрудившихся под маркизой людей. Машины, мимо которых он шел, были погребены под серо-зеленой массой изуродованных трупиков. Но Ше-Киуно был уверен, что на центральной улице он непременно найдет кого-нибудь, кто его подвезет.

Неизвестный

Глава 8 Свет в темноте.

Свет, рассекающий тьму.

Свет фар.

Мысль, гвоздем засевшая в башке: какого Хоп-Стаха мы тут делаем?

Вопрос:

– Ну как?

– Что?

– Как себя ощущаешь?

– Ты уже пятый раз спрашиваешь. Сам-то как?

– Я – нормально.

– Ну, и я тоже.

Ше-Кентаро дернул плечом и почему-то вдруг усмехнулся. Нечасто ему доводилось ездить в двухместном спортивном «Векторе» с форсированным движком и эксклюзивной отделкой салона под мортовую шкуру. Если честно – первый раз. Сиденья в салоне широкие, мягкие и удобные, как будто сделаны по мерке, точно под твою задницу. Мотор работает негромко и ровно. Нетрудно представить, до какой скорости можно разогнать машину на ровном шоссе, если даже по разбитому проселку она мчалась так, что свет ослепительно ярких фар с галогенной подсветкой лишь на миг выхватывал из мрака столбы старых телефонных линий и полусгнившие остовы мертвых деревьев. И при этом почти не чувствовалось толчков – рессоры выше любых похвал. У Ше-Кентаро в гараже стоял подержанный «Рознич» второй модели, и у Ону ни разу даже мысли не возникало сменить его на что-нибудь более современное и мощное. Восторга и благоговения перед красивыми автомобилями Ше-Кентаро не испытывал, и, только оказавшись в кресле роскошного «Вектора», Ону впервые, к собственному удивлению, испытал пьянящее ощущение скорости и острое чувство досады из-за того, что хозяином ее – не машины, а скорости! – был не он, а сидевший за рулем Слизень.

Хотя не исключено, что причина восторженного состояния Ше-Кентаро заключалась еще и в том, что без малейшего страха, даже без ощущения тоненьких коготков, царапающих в груди, смотрел он в темноту, обволакивающую машину подобно гигантскому кокону. Ни огонька вокруг, только полосы света, пляшущие впереди по неровной дороге, по контрасту с которыми мрак казался еще более плотным и – по старой привычке хотелось сказать – зловещим. Но нет, Ше-Кентаро не чувствовал знакомых признаков близящегося приступа никтофобии, неотвратимого, как сама смерть, которая всю жизнь следует за тобой по пятам и только ждет подходящего случая. И сколько Ону ни вглядывался во тьму, он не видел знакомых размытых силуэтов призраков Ночи, хотя, когда они выезжали, Ше-Кентаро был уверен, что эти твари будут неотвязно следовать за машиной. Призраки были полноправными властителями Ночи. Их можно обмануть, отогнать на время, порой даже можно попытаться договориться с ними, но никогда еще Ше-Кентаро не чувствовал себя полностью свободным от страха, который жил в нем, даже когда Ону старался не обращать на это внимания.

Случалось, Ше-Кентаро не замечал своего страха, но даже тогда он не исчезал, а только прятался в самые темные, потаенные глубины души, чтобы снова выпрыгнуть наружу, как только представится такая возможность. Сейчас Ше-Кентаро упивался полной, абсолютной, безоговорочной победой над страхом, над призраками Ночи, да и над самой Ночью заодно. Подставляя лицо под струю холодного воздуха, врывающегося сквозь приоткрытое окно, Ону испытывал эйфорическое блаженство, экстатический восторг и замешенную на легком безумстве радость, прекрасно понимая, что все это продлится недолго. До тех пор, пока действует стимулятор, что дал ему Слизень.

Не испытав действия нового стимулятора, Ше-Кентаро ни за что не согласился бы ехать в район заброшенных поселков, расположенных в пяти часах езды от Ду-Морка. Тем более что Слизень не желал ничего толком объяснять – куда? зачем? – а только знай себе твердил, что дело, мол, чрезвычайно важное и отлагательства не терпит. Самое интересное, что Ше-Кентаро даже не удивился, когда Слизень неожиданно позвонил ему на мобильный телефон.

– Откуда это? – спросил с подозрением Ше-Кентаро, разглядывая продолговатую розовую полупрозрачную капсулку, что положил ему на ладонь Слизень.

– Оттуда, – лаконично ответил барыга и слизнул точно такую же капсулу со своей ладони.

Пожав плечами, Ше-Кентаро последовал его примеру. И скоро ему стало ясно, что в словах барыги, нахваливавшего новый стимулятор, не было ни капли преувеличения. Скорее уж наоборот.

– Такого тебе ни один барыга не продаст, – хитро подмигнул Ше-Кентаро Слизень.

– Почему? – удивился ловец. – Товар что надо.

– Товар-то отменный, – усмехнулся Слизень. – Да только знаешь, сколько он стоит? А, – махнул он рукой в ответ на вопросительный взгляд Ше-Кентаро, – тебе и знать ни к чему. Скажу только, что я сам пользуюсь им лишь в особых случаях. – После паузы барыга все же ответил на вопрос, который Ону так и не решился задать: – Военная разработка.

– Военная? – удивился Ше-Кентаро и, усмехнувшись, головой качнул. – После Первого великого затемнения нам не с кем стало воевать.

– А как насчет городских беспорядков? Помнишь, что произошло десять больших циклов тому назад, когда начались забастовки на заводах Ше-Матао, а в секторе Тар-Бей принялись строить баррикады?

Все верно, угрюмо кивнул Ше-Кентаро, чтобы беспорядки не выплеснулись на улицы города, в столице на три малых цикла выключили освещение. И за эти три малых цикла, когда большая часть населения Ду-Морка пребывала в дикой панике, са-тураты навели в городе порядок. Никто не знает, какой ценой. Помнится, независимые издания называли совершенно чудовищную цифру только тех, кто покончил жизнь самоубийством. Официальные власти не подтверждали, но и не опровергали эти данные, а народ на улицах говорил про самоубийц: призраки Ночи сожрали.

– И это только то, что происходило в столице, у всех, можно сказать, на виду, – щелкнул пальцами Слизень. – Понимаешь теперь, в чем дело? Эти пилюли – самое сильное оружие, имеющееся у властей. По крайней мере до тех пор, пока не наступит рассвет. Их даже са-туратам выдают только в случае, когда приходит пора выпускать на улицы ночное зверье.

Широким жестом Слизень распахнул перед Ше-Кентаро дверцу машины.

– Пра-а-шу, уважаемый!

Пахло в салоне не бензином и маслом и даже не синтетической обивкой, а легким нуровым ароматизатором – ровно настолько, чтобы радовать, но не раздражать обоняние.

Они ехали уже часа три, а действие нового стимулятора не ослабевало. Ше-Кентаро не мог понять, с чего вдруг Слизень то и дело интересуется его самочувствием, если сам же говорил, что одна пилюля действует около тридцати часов? Или бывают какие-то побочные эффекты, о которых барыга предпочел умолчать?

– Я не думал, что мы поедем вдвоем, – сказал Ше-Кентаро, глядя на острый бледный профиль Слизня, четко прорисовывающийся на фоне темного окна.

Слизень не имел привычки слушать за рулем радио или магнитофон, поэтому говорить можно было спокойно, не напрягая голос.

Барыга искоса глянул на Ше-Кентаро и снова перевел взгляд на дорогу.

– Кого же ты рассчитывал увидеть?

– Ну… – Ше-Кентаро хотел было сказать «охрану», но вовремя нашел иную формулировку: – Кого-то из твоих парней.

Слизень не то усмехнулся, не то скривился презрительно.

– У тебя странное представление о нелегальном бизнесе. Неужели ты всерьез полагаешь, что барыги ведут между собой беспощадные войны и не выходят за дверь без вооруженной до зубов охраны?

– А разве не так?

– С чего бы вдруг?

– К примеру, конкурентная борьба.

Слизень теперь уже откровенно усмехнулся.

– Такое разве что только в кино и увидишь. Главное для барыги – достать нужный товар, а уж сбыть его, поверь мне, не проблема. Мы ведь в основном работаем с теми товарами, которые практически отсутствуют на легальном рынке. Те, кто пытается товар воровать, есть не кто иной, как обычные бандюги, надолго таких не хватает: или сами попадутся, или кто-нибудь заложит. Я, к примеру, если узнаю, что неподалеку от моего участка объявился такой «торговец», не задумываясь, сдам его са-туратам. Зачем мне лишние проблемы? А честные барыги – такие же госслужащие, как и директора магазинов. Если между отдельными представителями нашего бизнеса и возникают какие-то противоречия, то чаще всего их без особого труда удается уладить мирным путем.

– Все равно мне это непонятно, – покачал головой Ше-Кентаро.

– Что именно? – уточнил Слизень.

– Где барыги достают товар?

– Ха! – тряхнул головой Слизень – не то прическу хотел поправить, не то надоевшее насекомое отогнать. – Кто же тебе об этом рассказывать станет!

– А почему бы и нет? – с показным удивлением пожал плечами Ше-Кентаро. – Ты ведь сам говоришь, что никакого криминала в этом нет.

– Криминала нет, – подтвердил Слизень. – Но все же бизнес наш нелегальный.

– Честный бизнес, который делается обманным путем, – подытожил Ону.

Ше-Кентаро и сам не мог понять, с чего его вдруг понесло? В конце концов, лично у него к Слизню никаких претензий не было. Так чего же, спрашивается, он на него взъелся? То, как зарабатывает себе на жизнь ловец, тоже не у многих встречает понимание. Слизень же, как ни странно, не только не пытался прикрыть тему, а даже, напротив, как будто подталкивал Ше-Кентаро к тому, чтобы тот задавал новые вопросы. Быть может, барыге самому хотелось разобраться с тем, что он делает?

– Нельзя смотреть на вещи только с одной стороны, иначе никогда не поймешь до конца, что перед тобой. Есть такой принцип насчет единства противоположностей.

– Единства и борьбы, – уточнил Ше-Кентаро.

– Да какая разница, – недовольно поморщился Слизень. – Суть в том, что в мире не существует абсолютно белого цвета, так же как нет и абсолютно черного. А то, что является добром для одних, для других – несомненное зло.

– Демагогия! – Высунув голову в окно, Ше-Кентаро взглядом проводил остов дерева, похожий на две скованные в запястьях руки погребенного под землей исполина.

Вид мертвых деревьев наводил на мысли о бренности всего сущего. В то время как покосившиеся столбы с обрывками проводов казались вполне уместными на обочине разбитой проселочной дороги, которой, похоже, уже много лет никто не пользовался.

– Что? – Слизень не понял или не расслышал последнее слово, произнесенное Ше-Кентаро.

– Красивые слова, за которыми ничего не стоит, – иначе сформулировал свою мысль Ону.

– Ошибаешься. Нелегальная торговля представляет собой одну из форм распределения товаров повышенного спроса. В магазинах за электрическими лампочками выстраиваются очереди на несколько часов, и отпускают их по две штуки в руки, а у меня за пару минут можно купить коробку, две, три, – сколько нужно.

– По цене втрое выше магазинной.

– Я беру наценку за услугу.

– За упаковку товара в серую оберточную бумагу? – усмехнулся саркастически Ше-Кентаро.

– И за это тоже, – даже бровью не повел Слизень. – Но главное – за то, что я, образно выражаясь, отстоял за своего клиента ту самую многочасовую очередь в магазине. Кроме того, у меня больше накладных расходов, чем у государственного магазина. Мне нужно платить взятки поставщику, чтобы товар шел именно ко мне, а не к конкуренту, я должен сам доставить товар и рассортировать его, я должен подмазывать патрульных са-туратов, чтобы они не трогали моих зазывал… Знаешь, сколько я плачу са-туратам?

– Это меня не касается, – безразлично махнул рукой Ше-Кентаро.

– Верно, – одобрительно улыбнулся Слизень. – Это мои проблемы. И все же…

– А как насчет товаров, которые вообще не появляются в свободной продаже? – перебил Ше-Кентаро.

– О чем ты?

– Например, антисептический спрей.

– А при чем здесь я? – лениво пожал плечами Слизень. – Да, антиспрей, так же как и целый ряд других товаров, можно купить только у меня или у кого-то из моих коллег. Но лучше все же у меня. – Барыга улыбнулся лукаво. – У меня хорошая репутация – я никогда не подсовываю покупателям фальсифицированный товар. Или ты считаешь, я сам должен развозить антиспрей по магазинам?

Ничего не ответив, – да вопрос и не требовал ответа, – Ше-Кентаро снова посмотрел на обочину. Врывавшийся в окно холодный ветер нес с собой запах сырости и прели. В окружающем мертвом безмолвии звук работающего мотора казался чужим, странным, почти противоестественным. Ше-Кентаро показалось, что он ощущает настороженность замершего, притаившегося мира, ему захотелось, чтобы Слизень музыку, что ли, включил.

– В свое время один из поставщиков, занимающий довольно высокую должность в Управлении общественного здоровья, объяснил мне, почему, к примеру, тот же антиспрей, о котором ты вспомнил, никогда не поступит в свободную продажу. Оказывается, существует список товаров, появление которых на прилавках магазинов, по мнению высшего руководства страны, способно вызвать панические настроения в массах, – со зримой назидательностью Слизень воздел указательный палец к обитому искусственной кожей морта потолку. – Во как! Список регулярно пересматривается и обновляется. А утверждает его лично всенародно избранный ва-цитик. Что ты на это скажешь, ловец?

Ше-Кентаро медленно провел ладонью по холодному лбу.

– Бред какой-то, – пробормотал он едва слышно.

– С твоей точки зрения – бред, – согласился барыга. – С моей точки зрения – тоже бред. С точки зрения представителей власти, которые и знать не знают, что происходит за стенами Палаты государственных размышлений, решение сие представляется не лишенным глубокого, я бы даже сказал, государственного смысла. Кому, скажи на милость, в мирное и спокойное время может понадобиться антисептический спрей?

– Мне, – не задумываясь, ответил Ше-Кентаро.

– А кто ты такой? – изобразил удивление Слизень. – Ты не есть представитель народных масс, о насущных потребностях которых радеют государственные мужи. Ты являешь собой яркий пример маргинала, присосавшегося к телу государства и жиреющего за его счет.

Сказано все это было с таким неподражаемым пафосом, с таким горячечным задором народного трибуна, что Ше-Кентаро не смог удержаться от улыбки.

– Врешь, – погрозил спутнику пальцем Ону. – Я честно зарабатываю себе на хлеб насущный.

– Ага, – коротко кивнул Слизень. – Вот только никто в это не верит. Любой са-турат, спроси его, не задумываясь, скажет, что ловцы отбивают у него работу, хотя никого из этих пижонов силой не заставишь лезть в ту грязь, которую приходится разгребать ловцам. Остальные же… Ну, впрочем, как относятся к ловцам простые люди, тебе лучше меня известно.

Ах, как красиво, с какими сочными интонациями произнес он эти слова – «простые люди»! Ну прямо-таки не барыга, а ведущий актер Государственного драматического театра, на «бис» произносящий монолог главного героя из классической пьесы «Золото дураков». Ше-Кентаро не удержался и пару раз звонко хлопнул в ладоши.

– Благодарю! – насколько это было возможно за рулем автомобиля, Слизень изобразил театральный поклон – руку приложил к груди и даже ножкой попытался шаркнуть, вот только педаль помешала. – Значит, если тебя мы в расчет не принимаем, то кто у нас еще остается? Граждане-сограждане, каждый малый цикл в двадцать два ноль-ноль занимающие места перед экранами, чтобы не пропустить всенародно любимую передачку «Правительственный вестник»? В представлении государственных мужей население страны в большинстве своем пребывает в неведении относительно истинного положения дел в Кен-Ове. Вроде как никто и не догадывается о том, что страна балансирует на краю пропасти и одному Ку-Тидоку известно, почему она туда еще не свалилась. Что подумает этот самый народ, если в один прекрасный малый цикл на прилавках магазинов вдруг появится антиспрей? Народ решит, что началась эпидемия, и в считаные минуты с прилавков окажутся сметены не только баллончики с антиспреем, но вообще все, что только там есть! И, ты знаешь, Ону, – Слизень задумчиво постучал пальцами по рулю, – порой, когда я со стороны наблюдаю за своими согражданами, мне кажется, что не так уж они и не правы в своих выводах, эти самые мужи государственные. Начальный посыл ошибочный, но результат они, как ни странно, угадали. Понимаешь, что происходит? Власти, с одной стороны, боятся массовых беспорядков, но при этом делают все для того, чтобы держать население страны на грани взрыва. Потому что только так они еще могут поддерживать ситуацию в неизменном состоянии. А значит, и сохранять за собой места на вершине общественной пирамиды.

– Так происходит каждую Ночь, – заметил безразлично Ше-Кентаро.

– Нет, – уверенно качнул головой Слизень. – Нынешняя Ночь – самая тяжелая за всю историю великих затемнений. Потому что именно этой Ночью в Кен-Ове родилась новая национальная идея, востребованная на государственном уровне и воспринятая широкими народными массами, суть которой сводится к тому, что выжить, а значит – дожить до рассвета можно только за счет другого. Чужая жизнь уже не принимается в расчет, когда речь идет о собственной.

Ше-Кентаро ничего не ответил. Разговор был похож на бесконечное перекладывание кубиков с нарисованными на них непонятными символами, – туда – сюда, с одного места – на другое, – в пустой надежде, что когда-нибудь значки сами собой сложатся в осмысленный текст. Такой игрой в пору заниматься детям с дефектами умственного развития, которые никак не могут освоить грамоту, но при этом точно знают, что в последовательности расположения букв относительно друг друга заложен глубокий смысл.

– Теперь-то ты можешь сказать, куда мы едем? – спросил Ше-Кентаро.

Хотя, по сути, ему было абсолютно все равно. Он ехал в великолепной машине, в компании с человеком, с которым ему интересно разговаривать, в лицо бил свежий ветер, к тому же темнота совершенно не страшила его, – так, спрашивается, не все ли равно, куда ехать?

Вместо ответа Слизень тоже задал вопрос:

– Ты видел дождь из дриз, упавших на город три малых цикла тому назад?

– Нет, – отрицательно качнул головой Ше-Кентаро. – Я спал в это время. Когда вышел на улицу, увидел только мусорщиков, убирающих грязь с тротуаров, да несколько машин с помятыми крышами и выбитыми стеклами. У одной из них упавшая с неба дриза разбила лобовое стекло и повисла на руле, почти вывернутая наизнанку.

Представив описываемую картину, Ону с омерзением поморщился.

– Не повезло, – выразил сочувствие Слизень.

– Кому? – удивленно посмотрел на него Ону. – Дризе?

– При чем тут дриза? – насмешливо глянул на спутника Слизень. – Тебе не повезло! Это надо было видеть! Не каждый день с неба дризы падают.

Ше-Киуно не разделял восторгов Слизня по поводу природного явления, редкого, но все же случающегося время от времени то тут то там. И, если в Ду-Морке ничего подобного прежде не наблюдалось, то это вовсе не значит, что относиться к произошедшему следует как к чему-то сверхъестественному.

– В литературе описаны случаи, когда с неба падали рыбы, улитки и даже черви. Как-то раз на город Ду-Фир, расположенный в области Та-Шамто, пролился кровавый дождь. Жители были в ужасе, однако ученые быстро установили, что красный цвет дождевой воды вызван присутствием в ней микроводорослей красного цвета.

– Когда это было? – поинтересовался Слизень.

– Последний описанный случай относится к началу прошлого Дня, – ответил Ше-Кентаро.

– Значит, никто из ныне живущих этого не видел, – подвел итог Слизень.

– И что с того? – не понял Ону.

– То, что случаи, о которых ты вспомнил, не более чем история. А вот падающие на головы прохожим дризы – это реальность. В прошлом могло происходить все, что угодно, – нас, ныне живущих, все это, по большей части, уже не касается. Но все мы твердо знаем, что дризы падать с неба не должны, и, если подобное все же происходит, значит, в привычной для нас системе мироустройства что-то пошло наперекосяк.

– Ты снова говоришь от лица всех, не имея на то права.

– Имею. – Слизень даже не пытался спорить с Ону, он просто заявлял о своей правоте. – Имею, потому что видел лица людей, наблюдавших за тем, как дризы разбиваются о тротуары городских улиц. Знаешь, что поразило меня больше всего? То, что почти ни у кого зрелище это не вызвало недоумения. Можно было подумать, подобное происходит в Ду-Морке если и не каждый малый, то уж непременно каждый средний цикл! Я не слышал ни одного удивленного возгласа. Никаких эмоций! Всем было абсолютно все равно! – В крайнем возмущении барыга взмахнул рукой. – Главное – спрятаться под навес, чтобы одежду не запачкать.

– Ты наблюдал за этим в своем квартале? – спросил Ше-Кентаро. – Ну, в смысле, там, где торгуешь?

– Если бы, – криво усмехнулся Слизень. – Мы с женой как раз вышли из театра и решили немного пройтись пешком. Так что, можно сказать, вокруг была интеллигентная публика.

– И чем ты объясняешь подобное равнодушие?

– Тем, что люди уже на пределе. Знаешь, в психологии есть некое понятие, не помню, как оно называется, но смысл сводится к тому, что если постоянно раздражать нервную систему и при этом не давать возможности как-то сбрасывать накапливающееся раздражение, то в конце концов она просто перестанет реагировать на импульс. Так, например, спустя какое-то время человек перестает слышать монотонный, регулярно повторяющийся звук.

Ше-Кентаро сосредоточенно наморщил лоб и сдвинул брови к переносице.

– Что-то я не понял, какая тут связь с дождем из дриз?

– А ты бы сам удивился, увидев такое? – спросил Слизень.

Ше-Кентаро задумался. Ему хотелось ответить честно, поэтому он решил провести мысленный эксперимент. Вот он идет по улице… Допустим, возвращается домой, получив в секторном управлении са-турата деньги за очередного варка… Значит, настроение у него хорошее, возможно, он даже купил по дороге парпар свежесваренного джафа, идет, потягивая через трубочку терпкий сладкий напиток. Так. И вдруг на мостовую перед ним шлепается здоровенная дриза. Шлепается так, что кишки наружу. На носке ботинка грязное коричневатое пятно. Так. Забыв о парпаре в руке, он в недоумении смотрит на расквашенную дризу. Но пока еще он не удивлен. Он просто не понимает, откуда она взялась. Что первым делом может прийти в голову – какие-то малолетние оболтусы кинули дризу из окна. Повезло, что на голову не попали, – хорош бы он был сейчас… И тут на мостовую падает еще одна дриза. Затем еще, еще, еще… Падающая дриза цепляет плечо, оставляя на куртке пятно слизи. Он быстро оглядывается по сторонам, ища, где бы укрыться… Конечно, об укрытии он должен подумать в первую очередь, тут все на уровне инстинктов, ведь, попав под самый обыкновенный дождь, тоже первым делом бежишь под крышу или какой-нибудь навес. Точно – под навес!

Он бежит под полосатую маркизу, вывешенную перед входом в дорогой магазин. Магазин непременно дорогой: перед обычным торговым центром вывешивают не маркизу, а в лучшем случае узкий пластиковый козырек, под которым и троим не спрятаться. Под маркизой уже стоят люди. Странный у них вид – головы втянуты в плечи, будто идет обычный дождь и они боятся, что вода попадет за воротник, лица сосредоточенны, даже скорее напряжены, – что у них случилось такого? Людей под маркизой много, но они потеснились, чтобы и его пустить. Он улыбается – теперь все в порядке. А дризы все падают и падают на мостовую, их уже так много, что под слоем серо-зеленых покрытых слизью тел не видно дорожного покрытия.

Он стоит под навесом и смотрит на это… На это… Безумие?… Нет, слово неподходящее. При чем здесь безумие? Не каждый малый цикл с неба на землю падают дризы, но все же порой такое случается – он сам об этом читал. Ничего необычного, вполне объяснимое природное явление. Ничего странного не происходит. Нужно постоять под навесом и подождать, когда закончится дризопад. Когда-нибудь же он закончится! Непременно!… Толстая, с непомерно раздутым брюхом дриза упала на спину всего в шаге от носка его ботинка. Передние лапы скользкой болотной твари широко расставлены, безгубый рот приоткрыт, а выкаченные глаза глядят на него как будто с немым упреком. И он тоже стоит и смотрит в глаза толстой дризе, словно ждет от нее ответа. Нет, он ждет, когда она лопнет. Как распухший варк…

– Мы дошли до предела, за которым уже ничто не может удивить или напугать. Напугать по-настоящему, так, чтобы руки похолодели и в животе пустота. Что мне дождь из дриз, когда я собственных призраков знаю в лицо и, случается, даже разговариваю с ними. Они меня слушают, очень внимательно, вот только почему-то никогда не отвечают. Послушай, Слизень, а ты знаешь, о чем они молчат?

Ше-Кентаро махнул рукой куда-то во тьму за открытым окошком. Он ни за что не хотел бы оказаться там сейчас в одиночестве. Даже если призраки его остались в Ду-Морке, наверняка найдутся другие про его душу. А вот на пару со Слизнем – со Слизнем он готов прогуляться в темноте и шугнуть как следует притаившихся в ней тварей. Странный человек этот Слизень. Хороший, но странный. А, может быть, хорошим людям как раз и полагается быть странными? Со сволочами все ясно – они могут действовать очень хитро, но мотивы их поступков до безобразия просты и понятны. А вот как понять, чего хочет добрый человек, если зачастую он и сам не может этого объяснить?

– Призраки Ночи молчат о нас с тобой, – серьезно ответил Слизень. – И о таких, как мы. Молчат, потому что боятся вспугнуть.

Похоже было, Слизень думал о том же, что и Ше-Кентаро.

– За малый цикл до дождя из дриз было совершено новое убийство.

Ону в изумлении воззрился на спутника. А тот, вцепившись обеими руками в руль, пристально смотрел через лобовое стекло вперед, туда, где по размытой дождями дороге скользили широкие полосы света, как будто боялся, что кто-нибудь выбежит на дорогу, и тогда уж точно не миновать аварии.

– То же самое убийство? – спросил Ше-Кентаро.

Слизень молча кивнул.

– А сроки?

– Как в аптеке – один средний и два малых цикла. – Слизень искоса глянул на Ону. – И надо же так, как раз на Праздник Изобилия пришлось.

– Значит, уже седьмое. – Ше-Кентаро в задумчивости ухватился пальцами за мочку уха и слегка потянул ее вниз.

Собственно, мыслей у него никаких не было, Ону просто механически имитировал действия, которыми обычно сопровождал мыслительный процесс, в надежде, что мысль все же заработает. Семь одинаковых убийств за полтора больших цикла, и никаких зацепок, которые могли бы вывести на след убийцы. Или у са-туратов все же имелись какие-то улики? Свидетельские показания?… Да нет, будь там хоть что-нибудь, Слизню об этом стало бы известно.

– На этот раз убит мужчина сорока двух больших циклов, мелкий служащий в Управлении координации планов массового строительства. По отзывам сослуживцев, человеком он был исключительно спокойным, уравновешенным и, что самое главное, крайне осторожным – каждый раз, прежде чем сесть на свой же стул в конторе, сначала протирал его платком. Версии о каком-то сведении счетов, мести или убийстве за долги сразу же отпали. Да, собственно, и отрабатывали их исключительно в силу служебной необходимости, что на общепринятом языке означает «для отчетности». Нашли его мертвым, но еще теплым, язык, как и положено, – в бумажнике.

– А что, если это имитация?

– То есть ты хочешь сказать, что это вполне заурядное убийство, которое убийца решил обставить, как очередное выступление набирающего популярность маньяка?

– Почему бы и нет?

– Ну, хотя бы потому, что о том, как выглядели жертвы маньяка, известно только следователям, занимающимся этим делом, да еще нескольким людям. В народе уже вовсю говорят о жутких убийствах, но, что происходит на самом деле, никто не знает. К тому же, выдавая себя за маньяка, преступник сильно рискует: если он вдруг попадется, то на него повесят все остальные убийства. Третий довод – маньяк, который прежде выдерживал строго определенный срок между убийствами, и на этот раз не сделал исключения. Даже Праздник Изобилия не заставил его изменить график, а ведь в этот день на улицах полно народу. И убийство, кстати, было совершено в людном месте, буквально в пяти шагах от оживленной улицы с толпами гуляющих.

– Убийца должен обладать внешностью, которая позволяет ему легко затеряться в толпе, – неожиданно для себя самого сделал точный вывод Ше-Кентаро.

– Верно, – подумав, согласился Слизень. – Наверняка убийцу многие видели, но никто не обратил на него внимания. Потому что он не был похож на убийцу.

– Что, если это был са-турат? – предположил Ше-Кентаро. – Или человек в форме са-турата?

– Сомнительно. – Слизень прикусил верхнюю губу, подумал и покачал головой. – Нет, это было бы слишком просто.

– А чем плохо простое решение?

– Тем, что оно чаще всего оказывается неверным. Люди обычно предпочитают делать вид, что не замечают са-туратов, но при этом присутствие их фиксируется почти на подсознательном уровне. Это значит, что в самый неподходящий момент воспоминание о са-турате, поспешно удаляющемся с места преступления, может неожиданно всплыть. – Слизень посмотрел на Ше-Кентаро. – Согласен?

– Пожалуй, – кивнул Ону. – Тогда кто же?

– Человек, которого окружающие вообще не принимают за человека.

Ше-Кентаро усмехнулся, решив, что барыга пошутил. Но Слизень даже не улыбнулся в ответ – следовательно, говорил серьезно. А Ше-Кентаро его не понял.

– Человек, которого не считают человеком? – Ону озадаченно прищурился.

Вопрос был похож на загадку, которая на первый взгляд кажется невообразимо хитрой, ответ же обычно бывает настолько прост, что хочешь с досадой стукнуть себя ладонью по лбу: «И как это я сам не догадался!»

– Человек, которого не считают человеком?… Какой-нибудь вконец опустившийся бродяга?

На это раз Слизень не то чтобы усмехнулся, а едва ли не в полный голос рассмеялся.

– Не, приятель, тут ты хватил. Для того чтобы изобразить голодранца, не являясь им на самом деле, нужно обладать недюжинным актерским мастерством. Попробуй-ка сымитируй ту вонь, что распространяет вокруг себя бездомный бродяга, полгода не принимавший душ. Кроме того, бродяги почти всегда кажутся людям подозрительными. Окажись один из них поблизости от места преступления, добропорядочные граждане быстренько сдали бы его са-туратам.

– Ну конечно, – почти всерьез обиделся Ше-Кентаро. Его всегда брала досада, когда казалось, что ответ где-то рядом, едва ли не на кончике языка вертится, а ухватить никак не удается. – У тебя-то было время все как следует обдумать.

– Это точно. – Слизень на мгновение оторвал взгляд от дороги, чтобы хитро так подмигнуть Ше-Кентаро. – Видишь ли, существует ряд профессий, на представителей которых посторонние люди чаще всего не обращают внимания, если только встречают их в соответствующей обстановке. Например, врач в больнице. Надев розовый халат, засунув в нагрудный карман градусник и придав лицу озабоченное выражение, ты можешь раз десять пройти мимо ожидающего приема пациента, а потом, если спросить больного, не проходил ли здесь кто-нибудь, он с полной уверенностью ответит, что никого не видел. Врач для посетителя больницы это что-то вроде аппарата для почечного диализа. Если, конечно, это не его лечащий врач. Точно так же посетители ресторана из всех бегающих меж столиков официантов примечают лишь одного – того, кто их обслуживает.

Ше-Кентаро молчал. С теорией Слизня, наверное, можно было поспорить, но почему-то не хотелось.

– Остается только выяснить, кем прикидывается наш убийца, – закончил барыга.

– Наш? – удивленно вскинул бровь Ше-Кентаро.

– Ну, раз уж мы взялись за расследование этих странных убийств…

– Ма-ше тахонас! – не дослушав, всплеснул руками Ше-Кентаро. – Какое еще расследование?

– Тебе разве не хочется поймать убийцу? – спросил с невозмутимым видом Слизень.

Таким же тоном можно было задать вопрос: ты разве не любишь свою жену?

– Хочется! – кивнул размашисто Ше-Кентаро. – Точно так же, как хотят этого и все остальные жители Ду-Морка!

– За всех не говори, – поднял предостерегающе палец барыга.

– Ладно, – не стал спорить по пустякам Ону. – Пусть не все, но большинство из тех, кому известно про убийства, хотят, чтобы убийца был пойман. При чем здесь мы с тобой? Убийствами занимается следственный отдел са-турата.

– Са-тураты уже полтора больших цикла этим занимаются, – напомнил Слизень.

– И отлично! – ничуть не смутился Ше-Кентаро. А почему, собственно, он должен чувствовать смущение? – Значит, скоро их работа принесет результат. Именно тот результат, который все мы с нетерпением ожидаем.

Барыга посмотрел на Ону как-то странно – не то удивленно, не то с сожалением.

– Ты на самом деле так считаешь?

– Да какая, к Хоп-Стаху, разница! – Снова взмахнув руками, Ше-Кентаро зацепил пальцами обивку на крыше кабины. – Убийцу должны искать са-тураты, а не ловец с уличным барыгой!

Пауза – с минуту.

– Я с тобой не согласен, – качнул головой Слизень.

– Да ну? – язвительно усмехнулся Ше-Кентаро.

– Определенно нет. – Слизень открыл небольшой ящичек под приборной доской, достал длинную деревянную зубочистку и сунул ее в угол рта. – Са-туратам никогда не поймать нашего хитрюгу по той простой причине, что они квалифицируют его действия как обычную уголовщину. Мы же с тобой уже сейчас подобрались к нему гораздо ближе. Может быть, даже ближе, чем сами считаем.

– Бред.

– Отнюдь. Орудующий в городе маньяк по натуре своей мистик. В действиях его, в тех знаках, что оставляет он на местах преступлений, зашифровано некое послание, разгадав которое можно понять, зачем он это делает, а значит, и где искать убийцу. И, в отличие от са-туратов, мы с тобой воспринимаем этого придурка именно таким, какой он есть. Он хочет нам что-то сказать, и мы пытаемся понять его. Он смеется над нами – мы делаем вид, что нам тоже смешно.

– Он даже не знает о нашем существовании.

– Ну и что?

– Зачем он тебе?

Слизень ответил не сразу. Сначала он языком перекинул зубочистку в другой угол рта и как следует пожевал ее.

– Так просто и не ответишь. У меня такое впечатление, что своими убийствами этот псих бросает вызов лично мне… Почему-то мне казалось, что ты думаешь так же, поэтому я и пригласил тебя… А тут еще этот дождь из дриз… А, Хоп-Стах! – Сжеванная зубочистка полетела в окно. – Мы все здесь не в своем уме! Так что не жди от меня вразумительных объяснений!

Да уж, объяснение было на редкость невразумительным, но, как ни странно, Ше-Кентаро этого оказалось достаточно. Он понял все, что хотел и не мог сказать Слизень. Кстати…

– Как твое настоящее имя?

Никогда прежде барыга не смотрел на Ону так, как сейчас, – с каким-то совершенно новым интересом и одновременно с некоторым недоверием.

– Зачем тебе?

– Ну, раз уж мы вместе… – не закончив фразы, Ше-Кентаро развел руками, полагая, что барыга должен сам понять, что он имеет в виду. Но Слизень молчал. – Не могу же я называть тебя Слизнем! – закончил с раздражением Ону.

– Хази. – Барыга достал новую зубочистку, внимательно посмотрел на ее острый кончик и выбросил в окно.

– Хази, – медленно повторил Ше-Кентаро, будто пробуя имя на вкус. – Так куда мы все-таки едем, Хази?

– Уже приехали.

Слизень повернул руль, и машина съехала с дороги. Их сразу как следует тряхнуло на ухабе. Хази резко вывернул руль в сторону, чтобы не налететь на ствол поваленного дерева. Готовясь к самому худшему, Ше-Кентаро ухватился одной рукой за ручку двери, другой – за край сиденья. Машину еще раз подбросило так, что рессоры жалобно заныли. Сидевший за рулем барыга негромко выругался сквозь зубы и вдавил в пол педаль тормоза. Машина как вкопанная замерла на месте. Два ярких пятна света от фар уперлись в покрытую пятнами ржавчины железную стену. Должно быть, какой-то заброшенный склад или ангар, подумал Ше-Кентаро. Зачем мы сюда приехали? Ону не испугался – просто не ожидал со стороны Слизня никакой подлости, – но испытал серьезное недоумение. Впрочем, вскоре все должно было проясниться – Хази не производил впечатления человека, который не знает, что и зачем делает.

Фары погасли, и в темноте, в тот же миг поглотившей все окружающее пространство, а может быть, и весь мир, стали видны тоненькие полоски и спицы света, пробивающиеся сквозь крошечные отверстия и неплотности в стене ангара, перед которым остановилась машина.

– Что это? – спросил почему-то шепотом Ше-Кентаро.

– Храм, – коротко ответил Хази и включил освещение в салоне.

Машина оказалась в коконе света, за пределами которого ничего не было видно.

Хази повернулся назад, чтобы достать из-за спинки сиденья ручной фонарь.

– Храм? – удивленно повторил Ше-Кентаро.

Ржавая стена, которую в свете фар он успел рассмотреть вполне отчетливо, никак не вязалась с тем, что в представлении Ону должно было означать слово «храм». Даже если отойти от его религиозной подоплеки, пусть будет Храм Музыки, Храм Знаний, Храм Науки, Храм Истины, Храм Правосудия…

– А, вот он! – В руках у Хази загорелся фонарь – большой, с круглой рукояткой, – света он давал ничуть не меньше, чем автомобильная фара. – Ну что, идем?

– Куда? – не понял Ше-Кентаро.

– Как это куда? – Хази указал лучом фонаря вперед, где находилась стена ангара, который он назвал храмом. – Нас ждут.

Барыга открыл дверцу со своей стороны и вышел из машины. Включенный фонарь он оставил на сиденье, а сам первым делом приложил руки к пояснице и распрямил затекшую спину. Крякнув от удовольствия, Слизень вскинул руки вверх и с наслаждением потянулся так, что суставы хрустнули.

– Вот так!

Наклонившись, барыга заглянул в кабину.

– А ты что сидишь? – удивленно воззрился он на Ше-Кентаро.

– Я не выйду из машины, пока ты не объяснишь, куда и зачем мы приехали, – почти торжественно провозгласил – или поклялся? – Ше-Кентаро.

Слизень усмехнулся и взял с сиденья фонарь.

– Ноги хотя бы разомни.

Ону ничего не ответил. И с места не двинулся.

Хази выпрямился и положил руки на крышу автомобиля.

– Мы приехали в общину просветленных. Приехали, потому что нас пригласили. У си-ноора – главы общины – есть любопытные соображения по интересующему нас вопросу.

– Ты знаком с си-ноором просветленных? – Вопрос был задан с явным интересом.

Еще бы! Религиозно-мистическая община просветленных, исповедующая доступный каждому путь духовных исканий, когда-то была одной из самых многочисленных и авторитетных религиозных организаций. До тех самых пор, пока в качестве официальной религии в Кен-Ове не был утвержден культ Ше-Шеола. Первое, что сделали представители культа Ше-Шеола, вступив во власть, – они обрушились с гонениями на все прочие религиозные учения, объявив их еретическими, идеологически вредными или уж как минимум не соответствующими морально-духовному облику гражданина великого государства Кен-Ове. Живице мелкой понятно, что ежели есть сила в кулаке, так нужно перво-наперво бить по самому крепкому противнику. В Патернате культа Ше-Шеола не дураки сидели, а потому и взялись они в первую очередь за религиозные общины и культы, имевшие хорошо организованную структуру и большое число последователей.

Помимо общины просветленных, в первоначальный список наиболее злокозненных, а потому, понятное дело, опасных для простых, с неокрепшими мозгами граждан Кен-Ове тоталитарных сект попали также церковь «Судный День», исповедующая культ бога судьбы Ку-Тидока, Союз стихийных мистиков, искавших способ радикального отделения духа от плоти, и Партия – не политическая! – агностиков, действовавшая под девизом «Доверяй, но проверяй», представители которой колесили по всей стране с бесплатными общеобразовательными лекциями для взрослых и детей. Удар, нанесенный Патернатом культа Ше-Шеола по конкурентам, был настолько внезапен и силен, что никто и понять ничего не успел, как некогда широко известные общественные организации сошли со сцены – растворились во тьме, будто их и не было никогда. А вдохновленные успехом последователи культа Ше-Шеола уже выискивали новые цели. И, надо сказать, небезуспешно.

Ше-Кентаро никогда не вдохновляли пути духовных исканий, что предлагали своим последователям общины просветленных. Идеи, высказываемые си-ноорами, казались ему порой любопытными и почти всегда далеко не однозначными – и не более того. Но почему-то в последнее время Ону все чаще вспоминал о них – нет, не с тоской даже, а с сожалением, с тихой грустью. Быть может, потому, что, в отличие от представителей культа Ше-Шеола, члены общины просветленных не пытались навязывать свои жизненные принципы всем и каждому?

Слизень долго не отвечал на последний вопрос, заданный Ше-Кентаро, и, чтобы напомнить о себе, Ону позвал его:

– Хази!

– Что? – отозвался барыга.

– Откуда ты знаешь си-ноора?

Барыга хмыкнул негромко и как будто даже смущенно.

– Ты будешь смеяться, Ону, но си-ноор тоже один из моих постоянных клиентов.

– В каком смысле?

– В самом прямом – он регулярно делает у меня покупки.

– И что же он покупает?

– А вот это уже моя профессиональная тайна. – Хази усмехнулся и хлопнул ладонью по крыше автомобиля. – Вылезай! Я ответил на все твои вопросы.

Ше-Кентаро приоткрыл дверцу и выглянул наружу.

– Не сказал только, что известно си-ноору об убийствах.

– А этого я пока еще и сам не знаю, – ответил Слизень. – Идем, он сам нам все расскажет.

Ше-Кентаро выбрался из машины и хлопнул дверцей. Хази захлопнул дверцу со своей стороны, и свет в салоне погас. Темнота вокруг. Только луч света от фонаря, что держал в руках Хази. И крошечные светящиеся точки, будто спицей проколотые, снова стали видны на стене ангара. Присмотревшись как следует, Ше-Кентаро понял, что даже во мраке он может различить контуры строения. Небо, в отличие от города, не было затянуто сплошной туманной пеленой. Ше-Кентаро видел звезды, а там, где звезд не было, и был силуэт ангара. И не только небо со звездами – все здесь было необычным или, наверное, правильнее сказать – непривычным. Ше-Кентаро уже и не помнил, когда последний раз ездил за город. Не было повода. Не было необходимости. Каждое великое затемнение с наступлением Ночи жизнь вне городов замирала. Зоны, специально подготовленные для ведения сельскохозяйственных работ в ночных условиях, жались к пригородам. А за ними лежали безжизненные земли и брошенные жителями деревни. Первые три-четыре больших цикла после наступления Ночи сюда, наверное, еще наведывались мародеры, рассчитывавшие поживиться тем, что не смогли забрать с собой заблаговременно перебравшиеся в пригороды беженцы. И – всё.

Ше-Кентаро был уверен, что Ночью жизни вне городов не существует. Во всяком случае, он не сомневался в этом до тех пор, пока Слизень не привез его к заброшенному ангару, который барыга очень уверенно называл храмом общины просветленных. У Ше-Кентаро не было оснований не верить Хази, и все же происходившее казалось Ону невероятным. Да что там невероятным – невозможным, вот правильное слово! Невозможным и не вписывающимся ни в какие представления о здравом смысле. Потому что община просветленных была запрещена указом ва-цитика. Так что же он, в разумных пределах законопослушный и в меру лояльный гражданин, делает здесь, в темноте, на исходе Ночи, когда до рассвета осталось всего-то три больших цикла?

– Идем, – махнул фонариком Хази и зашагал вперед, к ангару.

Чтобы не остаться одному в темноте, Ону поспешил догнать Слизня. Странно чувствовал себя Ше-Кентаро. Хотя на самом-то деле вся странность заключалась в том, что все, буквально все его органы чувств получали ощущения, которых не испытывали никогда прежде. Пьянящее и одновременно немного пугающее чувство. Взглядом Ше-Кентаро следил за пятном света, скользившим по неровной, так не похожей на мостовую поверхности земли, покрытой густыми щетинками ночного мха и серыми пятнами лишайника, напоминающими чернильные разводы, расплывающиеся по мокрому листу бумаги. Ше-Кентаро далеко не сразу понял, что его настораживает отсутствие городских, по большей части техногенных звуков. Тишина казалась почти противоестественной: даже если заткнешь уши пальцами, все равно не добьешься такого эффекта. Чуть погодя Ше-Кентаро понял, что все-таки слышит какие-то слабые звуки, – тихие щелчки, постукивание, скрип, как пальцем по мокрому стеклу, – что это значило, он не мог даже предположить. А спрашивать Слизня не хотел. Скорее всего барыга также понятия не имел об источнике непонятных звуков.

В лицо дул прохладный ветер, налетавший, что удивительно, порывами то с одной стороны, то с другой. Помимо запаха сырой земли, в воздухе присутствовал еще и едва различимый, щекочущий ноздри запах гари, к которому примешивался совсем уж незнакомый, про который трудно было даже точно сказать, приятен он или отвратителен, – запах был абсолютно чужой, ни на что не похожий. Быть может, так пахла необычная ночная растительность, расползшаяся по земле, подобно старому, изъеденному прорехами половику, сшитому из лоскутков? Когда Ше-Кентаро пришло в голову последнее сравнение, он подумал, что, наверное, интересно было бы взглянуть на землю, по которой он сейчас ступал, при свете Дня. На что это будет похоже? А может быть, свет Дня сразу убьет растения, которым для того, чтобы жить, достаточно света далеких звезд? Как они сейчас реагируют на свет фонаря, которым освещал дорогу Хази, – как на нечаянную радость или как на дикое в своей бесцеремонности вторжение в их темный, недоступный привыкшим к свету глазам мир?

Пятно света от фонаря – поразительно белое, с едва приметными серыми разводами от неровностей рефлектора, оно почти полностью съедало цвет предмета, на который падало, – скользнуло вверх и остановилось на стене ангара.

– Они должны были слышать, как мы подъехали, – тихо произнес из-за спины Хази Ше-Кентаро.

– Может быть, и слышали, – так же тихо ответил тот. – Так что ж теперь, встречать должны?

Могли бы и встретить, подумал Ше-Кентаро, но вслух ничего не сказал.

Неизвестный

Глава 9 Допрос.

Обычно проходит по четко отработанной, отлаженной схеме. Особенно в тех случаях, когда инспектор и сам не знает, что хочет услышать. А если к тому же подозреваемый не понимает, что от него нужно этому страшному человеку, облеченному властью, способному стереть его в пыль, растоптать или развеять по ветру, то это уже не допрос, а полный привет. Кому? Нетрудно догадаться.

– Почему ты его убил? У вас с ним были какие-то дела? – инспектор изо всех сил ударил ладонью по столу – металлический лист на четырех ножках, привинченных к полу. Звук – восхитительный. Резонирует и раскатывается по крошечной камере басовито. Так и хочется, пока не затихло, снова грохнуть как следует. – Говори, затемненыш!

Подозреваемый сидит на табурете, также привинченном к полу. До стола от него около метра. Но при каждом ударе по столу подозреваемый сгибает спину и втягивает голову в плечи. При этом он еще пытается прикрыть лицо руками, как будто боится, что вошедший в раж инспектор, хлопнув звучно по столу, тут же влепит и ему звонкую затрещину. Но руки подозреваемого скованы наручниками, короткая цепь которых пропущена под ножкой табурета. Одет несчастный в серую робу, которая велика ему на три размера, ноги босые. В этом испуганно скорчившемся на табурете человеке совсем непросто узнать вальяжного, самоуверенного и в меру нагловатого официанта из кафе, неподалеку от которого недавно произошло убийство.

Опираясь одной рукой о стол, инспектор наклоняется вперед. Подозреваемому кажется, что над ним нависает лик создателя, готовый вынести приговор всему человечеству: «Виновны!»

– За что ты его убил?

Бедняга судорожно трясет головой и пытается делать какие-то движения скованными руками. После допроса, продолжающегося четыре часа кряду, во рту у него пересохло, горло сдавил спазм. Ему с трудом удается выдавить из себя только:

– Н-нет…

– Что? – са-турат делает вид, что не расслышал. – Говори громче, выродок!

Подозреваемый откидывает голову назад и в отчаянии орет в потолок:

– Не-е-ет!

Инспектор с досадой цокает языком и вроде как с укоризной даже головой качает.

– Ты перерезал ему глотку, чтобы забрать деньги? Ты видел его бумажник, когда он расплачивался в кафе?

– Нет! Нет! Нет!… – трясет головой подозреваемый.

Если бы он мог дотянуться, то наверняка бы разбил лоб об угол табурета.

– Что «нет»? – удивленно спрашивает инспектор.

– Я не убивал… Я…

– Ты убил его из-за того, что вы повздорили, когда ты подошел к его столику?

Подозреваемый молча роняет голову на грудь. У него уже нет сил отказываться от абсурдных, совершенно нелепых обвинений, что пытаются навесить на него са-тураты.

– Говори! – Металлический грохот вновь ударяется в стены.

Подозреваемый, всхлипывая, кусает губы. Слезы текут у него по щекам, скатываются по носу и темными пятнами расплываются по серому бетонному полу.

– Ну ты и гад! – едва ли не с восхищением произносит инспектор.

Официант не может взять в толк, почему его обвиняют в убийстве? Да, он обслуживал человека незадолго до того, как его убили. Так ведь если бы его одного! В тот праздничный малый цикл клиентов было раз в десять больше, чем обычно. Официант и запомнил-то его лишь потому, что мужик хоть и с бабой пришел, а все равно только место занимал: заказал стакан бальке и порцию сахарного льда. А потом мужик и вовсе куда-то исчез – вышел на пару минут, и нет его. Дамочка нервничать начала: пока кавалера-то не было, она полный стол заказала. Дамочка, надо сказать, хотя и в возрасте, но очень даже недурна собой. Особенно хороши у нее ноги – длинные, стройные, с крепкими, как у спортсменки, икрами. Женщина знала об этом и все время напоказ их выставляла. Собственно, из-за этих красивых ног официант и решил войти в положение женщины, когда ясно стало, что кавалер ее совершенно хамским образом бросил. Ну они ж не знали тогда, что его зарезали!… А у женщины, как оказалось, денег не хватало, чтобы расплатиться за все. В общем, официант забрал со стола то, что не тронуто, что можно снова подать, да еще простил ей двенадцать рабунов. Честное слово, жалко стало бедняжку, она ведь и без того расстроилась хуже некуда – и это в праздник-то!…

Позже, когда женщина ушла, пронесся слух, что неподалеку в переулке кого-то зарезали, но тогда официант даже и не подумал, что это тот самый бесследно пропавший кавалер. А на следующий малый цикл в кафе са-тураты нагрянули. И дамочку ту самую с собой привели. Расспрашивать стали, что, мол, да как? Ну, официант, само собой, рассказал все, как было. Да, собственно, что ему было скрывать-то? И женщина все подтвердила. Да, говорит, этот милый человек спас, можно сказать, мою честь. Так прямо и сказала! Ну, са-туратам, понятно, до чести женской дела никакого, им убийца требуется. Полазили они по кафе – улики какие искали или что другое, поди пойми, скорее всего просто зарплату отрабатывали, в кафе ведь за малый цикл Праздника Изобилия столько народу побывало, что с таким же успехом можно было надеяться найти орудие убийства в ближайшем мусорном баке, – с другими официантами, работавшими в тот малый цикл, поговорили, потом минут на десять заперлись с хозяином в его кабинете, после чего хозяин, как водится, велел са-туратам джафа подать. Выпили са-тураты свой джаф и, не попрощавшись, ушли. А еще малый цикл спустя его в городское управление са-турата вызвали, в отдел особо тяжких преступлений. Не вызвали даже, как принято, повесткой, а позвонили домой и вежливо так зайти попросили, свидетельские показания подписать. Ну, он и зашел перед работой. И ведь ни мыслей темных в тот малый цикл в голове не было, ни даже предчувствия дурного. Все, как перед Ше-Шеолом самим, рассказал, все требуемые бумаги подписал. И что в итоге?…

– Отвечай, когда тебя спрашивают, затемненыш гадкий! – Удар ладонью по столу – официанту кажется, металлический гул отдается у него в черепе, и он еще глубже старается втянуть голову в плечи. – Ма-ше тахонас, выродок!…

Не глядя на инспектора – в пол, только в пол, – официант разевает рот и дико, с подвывом орет:

– А-а-а-а-а!…

Протяжно, на одной ноте. Тупо и бессмысленно.

В стене открывается узкая, почти незаметная дверца без ручки, и в комнату для допросов входит еще один са-турат – без кителя, в рубашке с закатанными по локоть рукавами. Он слегка похлопывает напарника по плечу и, когда тот к нему оборачивается, сначала улыбается, а затем головой качает: все, мол, готов, паршивец, выработал свой ресурс. Инспектор, проводивший допрос, делает коллеге приглашающий жест рукой и отходит в сторону. Прислонившись к стене, он с чувством выполненного долга складывает руки на груди, но взгляд его по-прежнему устремлен на подозреваемого. Второй са-турат присаживается на угол стола, кладет ладони на поднятую коленку и с мягкой, всепрощающей улыбкой смотрит на макушку официанта. Много таких же макушек довелось ему повидать, и вот что удивительно – на всех без исключения волосы росли, закручиваясь по часовой стрелке. И не иначе! Закон природы, что ли, такой? Сколько ни думал над этим вопросом инспектор, так и не смог отыскать ответ. Он даже у парикмахера своего спрашивал, тот нос только почесал и сказал, что никогда не обращал на это внимания. Вот то-то, усмехнулся са-турат, в том и заключается разница между парикмахером и инспектором отдела особо тяжких преступлений, что один работает руками, а другой – головой.

Официант уже не голосил, а только тихо подвывал, скованными руками пытаясь утереть, но только размазывая по лицу слезы и сопли.

– Эй! – позвал его негромко вновь прибывший инспектор и, качнув ногой, легонько ткнул носком ботинка подозреваемого в коленку.

Официант шмыгнул носом и приподнял голову. Инспектор приветливо улыбнулся, достал из кармана скомканный носовой платок и кинул подозреваемому. Тот вначале с недоумением посмотрел на платок, потом провел им по губам, вытер глаза, щеки, лоб.

– Спасибо. – Он протянул платок са-турату.

Инспектор только кончиками пальцев махнул – оставь себе – и голову к плечу наклонил, как будто так ему было удобнее смотреть на сидевшего перед ним человека в серой робе. Официант – или, может быть, уже бывший официант – зажал платок в кулаке, словно это была последняя нить, связывающая его с привычной жизнью, оставшейся за стенами камеры для допросов.

– Есть хочешь? – спросил инспектор.

Подозреваемый отрицательно мотнул головой.

– Пить?

– Да…

Са-турат сделал знак напарнику. Тот вышел и через минуту вернулся, поставил на стол бумажный стаканчик с водой. Сидевший на углу стола инспектор медленно протянул руку, взял стакан и, чуть прищурив глаз, как бы в задумчивости посмотрел на подозреваемого. Он как будто не мог решить, стоит ли дать бедолаге напиться или нет? Официант тяжело задышал. Пока он не видел этот стаканчик с водой, жажда мучила его не так уж сильно, но теперь он готов был все отдать за глоток-другой теплой, пахнущей дезинфекцией водопроводной воды. А ведь прежде он никогда не пил воду из-под крана – только минеральную, из бутылки.

– Как ты думаешь, – обратился к подозреваемому инспектор, – мы сможем поговорить, как два здравомыслящих человека? Спокойно, без криков. Признаться, у меня нет ни малейшего желания заставлять тебя говорить. Так что, если не хочешь…

– Да!… – официант торопливо кивнул. – Конечно! – Кивнул еще раз. – Да! – Третий кивок.

– Что «да»? – изобразил недоумение инспектор.

– Я… – официант растерянно развел руками, насколько позволяли наручники. Он и сам не знал, что означало это самое «да». В принципе, он был согласен на все. Ну, скажем, пока еще почти на все. Но он не понимал, какого ответа ждет от него добрый инспектор, предложивший воды. – Я готов рассказать все, что знаю!

Инспектор улыбнулся, подмигнул: смотри, мол, не разочаруй меня, – и вложил стаканчик в руку подозреваемого. Скорчившись в три погибели, официант поднес бумажный стаканчик к губам и осушил его четырьмя большими, торопливыми глотками. Часть жидкости пролилась на подбородок, о чем бедняга жестоко пожалел, когда понял, что воды в стаканчике больше не осталось. Если бы он мог, то запрокинул бы голову и держал перевернутый стаканчик над широко раскрытым ртом, дожидаясь, когда последняя капля упадет на язык. Но руки были прикованы к ножке табурета, поэтому, вздохнув горестно, официант протянул пустой стаканчик инспектору.

– Благодарю вас…

Са-турат взял стаканчик двумя пальцами за край и кинул на стол.

Подавшись назад, он сложил руки на груди и выжидающе посмотрел на подозреваемого.

– Ну?…

– Честное слово, – торопливо забормотал официант, страшно боясь, что доброго инспектора снова сменит тот, что только орал на него и все время колотил по столу. – Клянусь, уважаемый, я рассказал все, что знал… Я всего лишь раз видел убитого… Всего только раз… Я даже не знаю, как его зовут…

– Кири Ше-Холуско, – произнес негромко инспектор.

– Что? – непонимающе посмотрел на него официант.

– Убитого звали Кири Ше-Холуско.

– Кири Ше-Холуско, – автоматически повторил официант.

– Вот видишь, – довольно улыбнулся инспектор. – Теперь тебе известно его имя.

Во влажных глазах подозреваемого полнейшее непонимание. Но кроме того, еще растерянность и страх. И все это са-турат видит. И улыбается.

– Теперь можно сказать, что вы почти знакомы. Ты помнишь лицо Кири Ше-Холуско?

– Да, – кивнул после непродолжительной паузы официант.

Он помнил его лицо, худое, вытянутое, не очень выразительное – типичный клерк из мелкой государственной конторы. Официант терпеть не мог клерков. Впрочем, как и все, кому приходилось оформлять документы в любой из государственных контор. О, эта пытка ни с чем не сравнится! Во всяком случае, так думал официант до того, как попал в камеру для допросов городского управления са-турата. Может быть, еще и по этой причине он столь пренебрежительно отнесся к этому самому Ше-Холуско?

– Ну? – повторил свой весьма невразумительный вопрос инспектор. – И что ты теперь скажешь?

– Я не знаю, – удрученно покачал головой официант. – Я не знаю, что должен сказать.

– Разве?

Официант только плечами пожал.

– Хорошо! – инспектор жизнерадостно улыбнулся и хлопнул себя по коленке – не по металлическому столу. – Давай начнем с начала. Договорились, Нами?

Официант не сразу понял, что произошло, а между тем его впервые за несколько часов допроса назвали по имени. Когда же смысл сказанного дошел до его замутненного усталостью и страхом сознания, он тоже невольно улыбнулся – беспомощно и растерянно. Ему хотелось верить, что этот спокойный, выдержанный инспектор наконец-то во всем разберется, наконец-то всем станет ясно, что он, Нами Ше-Риваро, просто официант и не имеет, да просто не может иметь никакого отношения к убийству этого, как его?…

– Эй! – щелкнул пальцами перед носом Нами инспектор. – Ты меня слышишь?

– Да-да, – быстро кивнул подозреваемый.

На миг в глазах его мелькнул испуг – он испугался, что опоздал с ответом, но тут же узрел улыбку инспектора и снова поверил в то, что все еще может хорошо закончиться. Он ответит на все интересующие инспектора вопросы, и его злоключениям придет конец. Он вернется домой и первым делом примет ванну. И постарается поскорее обо всем забыть. Нет, он, конечно же, не станет подавать жалобу на допрашивавших его са-туратов, даже на того, что непрестанно стучал по столу, они ведь не хотят ему зла, просто выполняют свой долг…

– Почему ты убил Кири Ше-Холуско?

– А?… – в полнейшем недоумении уставился на инспектора Нами.

А са-турат, как и прежде, улыбался. Как будто и не он вовсе задал этот идиотский вопрос.

– Я никого не убивал, – едва ли не с ужасом прошептал Нами.

Все происходящее напоминало нескончаемую абсурдистскую пьесу без начала и конца, насыщенную ужасающими в своей нелепости сценами, каждая из которых почти в точности повторяла предыдущую. И все же Нами Ше-Риваро привел довод, который ему самому казался решающим, но который почему-то никто не желал принимать во внимание:

– В тот день я впервые увидел этого человека. С чего мне было его убивать?

– Мне тоже хотелось бы это понять, Нами, – тяжело вздохнул инспектор. – Чем тебе не угодил бедняга Ше-Холуско?

– Да, собственно, у меня к нему не было никаких претензий, – попытался оправдаться Нами.

– Да? – инспектор прищурился – не то подозрительно, не то лукаво. – А свидетели утверждают, что ты отзывался о нем с неприязнью.

– Свидетели? – удивленно повторил Нами.

– Официанты, работавшие вместе с тобой в малый цикл убийства, – уточнил инспектор.

– А, официанты, – облегченно вздохнул Нами. – Да, я жаловался им на то, что посетитель, этот самый Ше-Холуско, пришел с дамой, занял столик, а ничего толком не заказал. Понимаете, в тот малый цикл был Праздник Изобилия, посетителей очень много, а мы, официанты, помимо основной зарплаты, получаем еще и процент от заказов тех столиков, которые обслуживаем. Поэтому мне и не нравилось, что посетитель, Ше-Холуско, ничего не заказывает. Да любому бы на моем месте не понравилось!

Инспектор направил на официанта указательный палец.

– Любой другой на твоем месте не стал бы убивать человека только за то, что он ограничил свой заказ стаканом бальке для себя и сахарным льдом для дамы.

– Нет, послушай, уважаемый…

– Ты послушай меня, – мягко, но властно перебил инспектор. – Мне нет никакого резона торчать здесь с тобой несколько часов кряду. Так что давай быстро во всем разберемся и разбежимся: я – к себе домой, ты – к себе в камеру.

– Я не хочу в камеру!

– А кто хочет? Однако нам с инспектором Ше-Чипело приходится торчать здесь из-за тебя.

– Верно, инспектор Ше-Дорно, – кивнул стоявший у стены са-турат. – Мне этот затемненыш давно надоел. Пора с ним кончать.

Официант сжался в комок, лишь только представив себе, что инспектор Ше-Чипело снова возьмется за свое – начнет стучать кулаком по столу и орать на него, брызжа слюной в лицо. Нет уж, лучше в камеру, чем оставаться здесь, в камеру, дожидаться, когда са-тураты во всем разберутся, поймут, что ошиблись…

– Да, я согласен, я со всем согласен.

– Вот и славно. – Инспектор Ше-Дорно произнес это так, будто собирался потрепать подозреваемого по голове, точно старого доброго пса. – Значит, Кири Ше-Холуско сразу тебе не понравился?

Нами хотел было возразить, нет, не возразить даже, а объяснить, почему именно не понравился ему Ше-Холуско, но вовремя сообразил – выработавшийся за долгие часы допроса условный рефлекс сработал, – что инспектору это не понравится, и ответил коротко:

– Да.

Инспектор поощрительно улыбнулся.

– Видишь, как все интересно получается. Человек тебе просто не понравился, а ты уже едва не затеваешь с ним ссору. Постоянно твердишь другим официантам, что у тебя ужасный клиент, в открытую хамишь посетителю. Не отпирайся, женщина, которая была с Ше-Холуско, подтвердила это. То есть ты делаешь все для того, чтобы максимальное число людей обратило внимание на тебя и Ше-Холуско. Так?

Нами растерянно хлопнул глазами. Вроде все верно, только он не ставил перед собой цели обратить на себя внимание…

– Да… Наверное, так оно и было.

– Наверное? – переспросил инспектор.

– Я точно не помню…

– Все ты отлично помнишь. – Инспектор недовольно поморщился, махнул на Нами рукой, так, будто потерял всякую надежду о чем-то с ним договориться, и посмотрел на напарника, стоявшего с таким видом, точно был в любую минуту готов заменить инспектора Ше-Дорно.

И вдруг в голове у Нами как будто фейерверк взорвался.

– Да! – он чуть было не подскочил на табурете и подскочил бы непременно, не будь руки прикованы к ножке. – Я вел себя откровенно хамски, настолько хамски, что это было видно всем: и другим официантам, и даме, с которой пришел убитый, и остальным посетителям! Все они могут подтвердить, что я не покидал кафе! Я все время был там! А значит, не мог убить вашего Ше-Холуско!…

Нами так воодушевился, что едва не закончил свою пламенную речь сакраментальным «Вот так!», но вовремя сообразил, что это будет уже слишком. Инспекторы могли обидеться, а он пока еще оставался подозреваемым, прикованным к ножке табурета.

Инспектор Ше-Дорно повернул голову и посмотрел на напарника.

– А парень-то нам достался смышленый. – Нами показалось, он слышит в словах инспектора одобрение. – Соображает, что к чему.

Инспектор Ше-Чипело молча кивнул – тоже, как показалось подозреваемому, вполне благосклонно.

– Верно мыслишь, Нами Ше-Риваро, – обратился к официанту инспектор Ше-Дорно. – У нас имеется куча свидетелей, готовых подтвердить, что в момент убийства ты находился в кафе.

Нами улыбнулся – счастливо, как, наверное, никогда еще за всю свою жизнь, – у него точно гора с плеч свалилась. Все! Наконец-то инспекторы во всем разобрались. Наконец-то они поняли, что он не убийца. Настораживал только один момент, на который Нами изо всех сил старался не обращать внимания: почему двум инспекторам, в сумме проработавшим в отделе особо тяжких преступлений больше, чем несчастный официант прожил на этом свете, потребовалось четыре с лишним часа непрерывного допроса для того, чтобы прийти к вполне очевидному выводу – Нами Ше-Риваро не убийца, а, если угодно, жертва обстоятельств. Хотя и последнее для него уже слишком.

– Можно мне еще воды? – попросил он у доброго инспектора Ше-Дорно.

– Подожди. – Инспектор поднял руку с открытой ладонью – жест успокаивающий и одновременно ставящий на место, он как бы говорил: «Здесь я хозяин». – Сначала давай закончим с нашим делом.

С нашим – как это мило!

– Конечно, – с готовностью кивнул Нами.

– Мы не сможем обвинить тебя в убийстве Кири Ше-Холуско, даже если ты сам в этом признаешься. – Инспектор усмехнулся. Должно быть, это шутка такая, решил Нами, и тоже постарался изобразить улыбку. – Тебе будет предъявлено обвинение в соучастии в убийстве.

Как пропитанной креозотом шпалой по башке!

– Понимаешь, Нами… – инспектор положил руки на колено и крепко сцепил пальцы в замок. – Все складывается против тебя. Ты намеренно провоцируешь конфликт с одним из посетителей кафе, тем самым обращая на себя внимание окружающих. Для чего тебе это нужно? Ответ очевиден – чтобы создать себе алиби! С десяток людей, присутствовавших в тот малый цикл в кафе, а то и больше, в том числе и Дарф Ут-Гарт – та самая дама, с которой пришел убитый, – все готовы подтвердить под присягой, что в момент убийства ты находился у них перед глазами. Но при этом ты сам отправил беднягу Ше-Холуско туда, где его уже поджидал убийца.

– Нет, все было совсем не так! – крик Нами Ше-Риваро со скрипом и скрежетом, которые можно было ухом услышать, проломился сквозь сковавший его ледяной коркой ужас.

– Может быть, и не совсем так, – не стал настаивать на своей версии инспектор Ше-Дорно. – Но Дарф Ут-Гарт дала показания против тебя. – Са-турат щелкнул пальцами перед носом подозреваемого. – Вот так-то, Нами. И этого достаточно, чтобы упечь тебя в исправительно-трудовой лагерь лет эдак на двенадцать.

– Представляю себе, – мечтательно улыбнулся инспектор Ше-Чипело, – каково это – встретить рассвет в лагере.

Приоткрыв рот, са-турат изобразил кривую, безобразную ухмылку и издал серию резких отрывистых звуков, которые можно было классифицировать как издевательский смех.

– Так оно и будет, Нами, – подтвердил вывод, сделанный инспектором Ше-Чипело, его более добродушный, но при этом отнюдь не менее категорично настроенный коллега. – Если только мы не найдем непосредственного исполнителя убийства. Тогда с учетом того, что ты полностью раскаялся в содеянном и добровольно решил оказать помощь следствию, можно будет просить судью вынести тебе условный приговор.

– Но мне не в чем признаваться, – с отчаянием обреченного затряс головой Нами Ше-Риваро. – Я не знаю, кто убил Ше-Холуско. Я не имею никакого отношения к этому преступлению.

– И это ты мне говоришь, – с укоризной покачал головой инспектор Ше-Дорно. – Между тем показания Дарф Ут-Гарт свидетельствуют о другом. Ше-Холуско обратился к тебе, чтобы узнать, где находится туалет. Так?

– Да, – согласился официант.

Что отпираться, если так оно и было.

– Ты сказал ему, что туалет закрыт.

– Туалет действительно был закрыт. За пару малых циклов до Праздника Изобилия его опечатали представители санитарной службы. У нас прорвало канализационную трубу…

– Трубы меня не интересуют, – сделал отрицательный жест рукой са-турат. – Туалет для посетителей был заперт, но в кафе имеется еще и служебный туалет.

– Имеется, – вынужден был признаться официант.

– Но Ше-Холуско ты сказал, что работники кафе ходят в туалет, расположенный в министерстве напротив, и что у вас для этого есть даже именные пропуска. И это в то время, когда ключ от служебной уборной лежал у тебя в кармане.

– Но это же служебный туалет, он не предназначен для посетителей.

– Однако за полтора рабуна ты выдавал ключ каждому, кто тебя об этом просил. – Последний довод инспектор выложил, точно главную фишку в тер-пот, после которой продолжать игру было еще можно, но уже не имело смысла.

– Мне действительно с первого взгляда не понравился этот Ше-Холуско, – сделал еще одну робкую попытку объяснить, как все было на самом деле, а заодно и оправдаться Нами Ше-Риваро. – Поэтому я решил не давать ему ключ от служебного туалета. Согласен, с моей стороны это было некрасиво, может быть, даже подло, но ведь это не преступление.

Прозвучало это как вопрос. А взгляд подозреваемого, казалось, умолял инспекторов – обоих, но в особенности Ше-Дорно: ну, пожалуйста, скажите, что я не совершил преступления.

– Ты не просто не дал Ше-Холуско ключ от уборной, – тихо, но очень ясно, как приговор, у которого не должно быть двух разных толкований, произнес инспектор Ше-Дорно. – Ты отправил его в переулок, где несчастного поджидал убийца.

– Ты видел, сколько денег было у него в бумажнике? – тут же задал вопрос стоявший у стены инспектор Ше-Чипело.

– Нет! – протестующе тряхнул головой Нами.

– Ты заранее договорился с убийцей?

– Нет!

– Вы выбрали жертву случайно или давно уже следили за Ше-Холуско?

– Нет!

– Вы проделали это впервые?

– Нет! – автоматически выдал отрицательный ответ Ше-Риваро и лишь секунду спустя подумал, что на этот раз лучше бы было промолчать.

– Ага! – инспектор Ше-Чипело подошел к столу, на углу которого сидел его коллега, и стукнул пальцами по металлической поверхности. Тр-р-рам! – отозвался железный лист. – Выходит, вы проделывали это и прежде? Как вы избавлялись от трупов?

– Не было никаких трупов! – в отчаянии вскричал официант. – Я никого не убивал. – Вспомнив о платке, что был зажат в руке, Нами вытер мокрый нос. – Я вообще не понимаю, что происходит, – произнес он жалобно. И совсем уж беспомощно, точно малыш, запертый в тесной темной кладовой, попросил: – Отпустите меня… Пожалуйста…

Инспекторы переглянулись. Пользуясь тем, что на них сейчас смотрел только затылок подозреваемого, инспектор Ше-Дорно подмигнул напарнику.

– Послушай, Нами. – Са-турат протянул руку, точно для благословения, но так и не коснулся пальцами стриженого затылка официанта. – Мы готовы поверить, что ты не убийца.

– Готовы, – подтвердил инспектор Ше-Чипело.

– Но ты должен помочь нам найти убийцу.

– Я ничего не знаю, – сдавленно проскулил Ше-Риваро.

– Эй! – на этот раз совсем легонько стукнул ладонью по столу инспектор Ше-Чипело. – Ну-ка, возьми себя в руки и посмотри на меня.

Нами приподнял голову, затем снова опустил ее, быстро вытер платком слезы и только после этого поднял взгляд на инспектора.

– Ты утверждаешь, что не состоял в сговоре с убийцей?

– Да… То есть нет… – Нами понял, что окончательно запутался, и умолк.

– В общем, ясно, – ударил ладонью по краю стола са-турат. – И все же давай представим себе, что ты действовал с убийцей заодно. – Инспектор сделал паузу. – Понимаешь меня?

– Да, я понимаю, – поспешил заверить инспектора Нами. – Это, как его… Мысленный эксперимент!

– Точно, – подтвердил инспектор. – Что-то вроде того. Двигаемся дальше. Убийца должен был зайти в кафе, чтобы ты указал ему жертву. Верно?

– Да, – не очень уверенно произнес Нами. – Наверное, так… Я не знаю.

– Убийца заходил в кафе, когда его будущая жертва еще сидела за столом и спокойно попивала свое бальке, – это был уже не вопрос, а заявление, с которым не имело смысла спорить. Раз инспектор сказал, значит, так оно и было. – В таком случае ты, Нами, – короткий жест рукой с открытой ладонью, тыльная сторона обращена вниз, в сторону подозреваемого, – ты должен был его видеть.

Ше-Риваро задумался. Крепко задумался. Он не понимал, чего хотят от него инспекторы, и боялся сказать что-то не то. Не то, чего они от него ожидали.

– Возможно, я видел его, – произнес он очень осторожно. – Но я ведь не знал, что он убийца.